Один лишь только Пушкин и никто другой протрет затоптанный коридор, заменит перегоревшую лампочку, сбегает спозаранку за пивком, заберет одного пацана из детсада, а другому решит трудную задачку. А когда он все насущные дела за нас переделает, сядет он тихонечко в углу и под жужжанье Арининого веретена споет нам колыбельную про «кружку-подружку».тЗа что мы его и любим. Не так, конечно, как товарища Сталина, но почетное третье место мы ему отведем.

Но в этой схеме, как теперь очевидно, было слабое звено — пресловутая заграница. То блаженное место, где российский олигархат мог радоваться жизни, держать вывезенные из страны деньги, обеспечивать их сохранность за счет британской или швейцарской судебной системы. До поры до времени казалось: Вашингтон, Лондон, Париж и Берн будут тихо радоваться, что наворованное в России складируется в их банках.

Казалось бы, прошло после войны уже 73 года. Вроде бы всё о ней должно быть известно. Но нет, много фактов до сих пор не раскрыты, так же, как не все имена погибших установлены. Сколько бойцов десятилетиями числятся пропавшими без вести!

Но то, что теперь клеща запросто можно словить не в сибирской тайге, а на подмосковном дачном участке и даже в городе, настораживает. Уже цветы полевые собирать в букеты не рекомендуют — а вдруг в ромашке сидит клещ?

Кто брал взятки? – выходит несколько человек. «Я не верю в такой результат, давайте голосовать тайно», - говорит один из участников. Повторяют: Кто брал взятки? – в темноте признавшихся стало больше, фонарики то зажигаются, то гаснут, как будто люди, даже оставаясь невидимыми, боятся обнаружить себя. Кто давал взятки? – почти все, зал, понимающе хохочет.

Вулфу мы обязаны сегодня тем, что дискуссия о том, где конкретно проходит грань между журналистикой и литературой, между художественным и документальным, и существует ли она вообще, может считаться завершенной — во всяком случае, в первом чтении.