Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

25.06.2018 | Колонка / Общество

Опять тройка

Бинарная оппозиция «Сталин — Пушкин» — это да, это, как говорится, всерьез и надолго.

Недавно социологи «Левада-центра» выяснили, что в опросе россиян на предмет выявления самых выдающихся людей — причем всех времен и даже народов — лидером стал все тот же неизбежный в наши дни товарищ Сталин, опередив при этом не только какого-то Пушкина (это ладно), но и самого действующего президента.

Рассматривать каждого финалиста по отдельности в данном случае не так уж интересно. Интересен сам по себе этот шорт-лист. Интересны они тут все вместе.

Интересно распределение мест.
На вопрос, как так получилось, что в «левадовском» опросе Сталин обошел Пушкина, лучше всего отвечает очень старый анекдот про то, как к одному москвичу приехал погостить из провинции его родственник, мастер спорта по стрельбе. И вот москвич водит гостя по столице, все показывает. Кремль, Царь-пушка, Большой театр, ГУМ, Третьяковка… Идут они по улице Горького (анекдот, напоминаю, старый). И тут гость спрашивает: «А это кому памятник?» — «Не узнаешь, что ли? Это ж Пушкин!» «Странно, — говорит мастер спорта по стрельбе. — Почему же вдруг Пушкин, если Дантес точнее попал?»

Но в тройку Пушкина все-таки взяли, что, с одной стороны, не может не радовать сердца ревнителей великой русской культуры, наполнять их, сердца то есть, смутной надеждой.

(Ну как же! «Чувства. Добрые. Лирой. Милость. К падшим. А? Иосиф Виссарионович? Владим Владимыч? Чувства добрые? А? Милость к падшим? Не?»)

С другой же стороны, диковато, конечно, выглядит «наше все» посреди «этих всех». Но только на первый взгляд.

Не в первый раз уже Сталин и Пушкин оказываются запряженными в одну и ту же гоголевскую тройку, несущуюся невесть куда и не дающую ответа.

В феврале 1937 года исполнилось сто лет со дня гибели поэта. Каковое печальное событие широчайшим образом праздновалось (я не оговорился, не отмечалось, а именно праздновалось) в СССР. Это была настоящая вакханалия, развернувшаяся на фоне не менее значительных, но куда более чувствительных событий того же памятного года. И божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь врубались на полную громкость и звучали в унисон гневным требованиям рабочих, колхозников и представителей творческой интеллигенции уничтожить, как бешеных собак, проклятых врагов и шпионов.

Это был не какой-нибудь заветный «мой Пушкин». Это был «наш», сталинский Пушкин, как сталинской и была, и называлась новенькая, с иголочки, конституция, вослед поэту восславившая в свой жестокий век все мыслимые свободы.

10 февраля 1937 года в Большом колонном зале Дома союзов, где только что прошел показательный судебный процесс по делу троцкистов, закончившийся расстрелом большей части подсудимых, состоялось торжественное заседание, посвященное празднованию дня смерти Пушкина.

С приветственным докладом выступил там советский поэт, лауреат и орденоносец Николай Тихонов. Вот что он в числе прочего сказал.

«Любовь к Пушкину, — сказал поэт, — как и любовь к наркому внутренних дел Ежову, является формой любви к товарищу Сталину».

Не поленитесь и перечитайте еще раз. И вы заметите не только то, что сказанное там и тогда проливает некоторый свет на происходящее здесь и теперь, но еще и то, что, как и в нынешней «левадовской» упряжке, там затесался некто третий. И тот третий — все из того же самого славного ведомства, как и этот. И этот третий, как и тот, явление — исключительное временное, хотя и немало преуспевшее в порученном ему деле. Третий — что в том, что в другом случае — это не субъект истории. Это функция. Это место. Тройка должна быть укомплектованной.
А вот бинарная оппозиция «Сталин — Пушкин» — это да, это, как говорится, всерьез и надолго.

Сталин — это неиссякаемый символ социальной и моральной безответственности.

Пока в складках и трещинках исторической памяти будет сидеть и дымить своей трубкой товарищ Сталин, люди будут твердо знать, что все былые преступления точно не «наши». Глупость и подлость «совсем не наши». Заблуждения и предрассудки — тоже.

Достижения? Победы? Героические деяния и великие свершения? Ну ладно, давайте, это уже, пожалуй, мы. Берем!

Да, у «нас» было много разных родственников. И среди них были совсем разные люди. Но прямыми своими предками «мы» назначаем тех, кто для нас удобнее. Наши деды — славные победы. А те деды, что воровали, предавали, убивали, конвоировали, стучали друг на друга, — это не наши деды, а чьи-нибудь еще. Да и были ли они, эти деды на самом деле? Или их придумали русофобы по заданию Сороса?

«Наши» предки — это те, чье наследство можно лихо и безнаказанно проматывать, а не те, кто не оставил нам ничего, кроме долгов, в том числе и моральных. И никто по этим счетам платить не собирается, еще чего. Никто ни за что не отвечает, и никто ни за что не заплатит.
А кто заплатит? Пушкин?

Похоже, что да, именно ему, вопреки старой фольклорной традиции, утверждавшей, что за нас никто ничего не сделает, в том числе и он, делегируются все постылые обязанности и повинности.

Один лишь только Пушкин и никто другой протрет затоптанный коридор, заменит перегоревшую лампочку, сбегает спозаранку за пивком, заберет одного пацана из детсада, а другому решит трудную задачку. А когда он все насущные дела за нас переделает, сядет он тихонечко в углу и под жужжанье Арининого веретена споет нам колыбельную про «кружку-подружку».

За что мы его и любим. Не так, конечно, как товарища Сталина, но почетное третье место мы ему отведем. Как-никак он «наше все».

Существует такая расхожая, растоптанная, как старый тапок, словесная формула, интонационно слегка и непонятно почему воспроизводящая какой-то неместный акцент: «Сталин придет — порядок наведет».

Ну конечно же, Сталин! А кто еще? Пушкин, что ли?

Источник: inliberty. 18.07.2017,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.