Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

23.11.2021 | Просто так

Какие новости?

О поэзии газетных заголовков


Мне уже не раз и не два приходилось говорить о том, что меня с давних пор интересуют, интригуют, вдохновляют так называемые маргинальные жанры словесности.





Когда, например, я читаю инструкции по использованию только что приобретенных бытовых приборов и пытаюсь вникнуть в «план содержания», я все время ловлю себя на том, что я настолько увлекаюсь самой музыкой этих текстов, их ритмом, порядком слов, магией бесконечных числительных и аббревиатур, что само практическое содержание предательски ускользает от меня, и я начинаю подозревать самого себя — боюсь, что не без основания — в сугубой тупости и неспособности усвоить простейшие вещи.

Такие словесные конструкции, как «рукоятку “С” установить в положение “4” и медленно повернуть против часовой стрелки до слабого щелчка, после чего установить ее в положение “5” и нажать на кнопку “пуск”», воспринимаются мной не как руководство к действию (что было бы, в общем-то, естественно), а исключительно как фрагмент поэтической речи, и я ничего не могу с этим поделать.

В годы поздней перестройки я пережил недолгое, но сильное увлечение текстами газетных объявлений. Своеобразная поэтика этих маленьких шедевров была обусловлена чисто экономическим фактором: размещение объявления стоило недешево, поэтому они должны были быть максимально краткими. Что-то вроде: «Тараканы. Срочно».

Какие-то из них я выписывал в тетрадочку. Какие-то я  подвергал творческой переработке. Какие-то – дополнял «от себя». Так, например, к объявлению «Женю татар», мое воображение прибавило: «Развожу евреев», где слово «развожу» заиграло всеми своими значениями одновременно.

Особняком там стояли многочисленные объявления, гарантирующие стремительное и радикальное похудание. Моя жена, например, обнаружила однажды душераздирающее объявление, предлагающее за какие-то пару-тройку недель «похудеть до 8 кг».

А кто-то из знакомых и вовсе нашел где-то поразившее его своей суровой лапидарностью объявление, в силу явно не предусмотренных авторами стилистических особенностей звучавшее скорее как недвусмысленная угроза: «Лишу живота».
Но сильнее и дольше всех прочих завораживает меня особая поэтика новостных текстов. Они, без преувеличения, служат неиссякаемым источником вдохновения и бесперебойно работающим механизмом безбрежного фантазерства.

Эти тексты, увы, не отличаются сугубым стилистическим разнообразием. Но типологические различия все же есть.

Когда-то мне особенно нравились тексты, явно сочиненные людьми, когда-то что-то прочитавшими и теперь не знающими, что с этим прочитанным делать и куда его девать.

Одно время я любил развлекать сам себя такими «новостными» текстами, где новожурналистская суховатость кентаврическим способом соединялась с квази-беллетристической «задушевностью» и «образностью».

Примерно так:

«По мнению большинства экспертов, заходящее солнце позолотило верхушки деревьев». 

Или:

«В это утро Николай Иванович Коростылев проснулся с неясным ощущением смутной тревоги, со ссылкой на неназванный источник сообщил радиоканал “Цинковый сугроб”».

Впрочем, эта милая моему сердцу стилистика ушла в прошлое. Ее победила лапидарная — немногословная, непременно косноязычная и торопливая стилистика то ли медицинских заключений, то ли полицейских протоколов, то ли смс-сообщений. Примерно так же в 20-е годы прошлого столетия так называемый «телеграфный» стиль новой журналистики и беллетристики победно потоптался на поверженном и грубо осмеянном вязком многословии литературного «старья» с его «образами», «туманами», «безднами» и «очистительными бурями».

Сейчас все другое. Но привычка повсюду обнаруживать следы поэзии, прозы и драматургии, как бы они ни прятались, никуда не девается.

Сами тексты, как это часто бывает, вовсе не так искрометны, как их заголовки. Они, заголовки, часто бывают столь невероятны в свой последней прямоте, что не нуждаются ни в какой конкретизации. Более того — какая-либо их связь с профанной реальностью только вредит их первозданной хрупкой прелести.

«Преподаватель военной академии съел рабочего», — читаю я, например, и воображение, как это ни странно, фиксируется не столько на макабрическом «съел», сколько из последних сил пытается изобразить хотя бы условный портрет этого незадачливого рабочего — промасленный комбинезон, торчащий из нагрудного кармана гаечный ключ, обтирочная тряпка в натруженных руках.

Ну как тут можно удержаться и не схарчить такую соблазнительную вкусняшку, сами подумайте! Особенно если ты преподаватель военной академии, и к тому же, — как это особенно часто случается именно с преподавателями военных академий, — ты не ел полторы недели.

Все подобные новостные заголовки никак не могут восприниматься нами именно как новостные в силу своей нарочитой дерзкой фантасмагоричности. Поэтому мы просто не можем не воспринимать эти тексты как тексты исключительно художественные. И это ощущение художественности необычайно усиливается именно тем, что она как бы вовсе не заявляет о себе. Чем меньше претензий на художественность, тем отчетливее и рельефнее проступает она на пластиковой поверхности каждого такого текста.

Особенно, конечно, хороши бывают новости, касающиеся не магистральных путей-дорог мировой и местной политической и общественной жизни, а те, что приковыляли откуда-то сбоку, со стороны тускло освещенной периферии, со стороны чего-то такого, что, сто раз пройдя мимо, не очень-то и заметишь.

Именно они отзываются порывистыми всплесками дремлющего до поры до времени воображения. Именно их хочется азартно толковать и перетолковывать, вводя за руку, как бы они ни упирались, в контекст собственного социального, эстетического, чувственного опыта.

Многие из них непостижимы, как дзенский коан.

Вот мы, допустим, читаем:

«Самарец отрезал голову своей матери и уехал жить в Петербург».

В этой «новостной» фразе, которую разум, из последних сил цепляющийся за наши базовые представления об основах жизнеустройства, отказывается воспринимать как нечто, имеющее отношение к реальности, почему-то сильнее всего прочего, и даже гораздо сильнее, чем «отрезал голову», бросается в глаза вот это вот «уехал жить».

Или узнаем мы вдруг о том, что «в Подмосковье стая лабрадоров загрызла грузина». Согласитесь, что едва ли нам с вами придет в голову воспринимать этот леденящий душу сюжет именно как сюжет, как ситуацию. Гораздо интереснее здесь не ключевой, казалось бы, глагол «загрызли» — ну загрызли и загрызли, с кем не бывает, — а, разумеется, «стая лабрадоров».

А если уж и обратить внимание на глагол «загрызли», то он может нас заинтересовать не как слово, что-то обозначающее, а как слово всего лишь звучащее, да и то только в сочетании с «грузином». Потому что, произнося вслух или про себя словосочетание «загрызли грузина» мы с облегчением абстрагируемся от словарных значений каждого из этих двух слов, радостно вслушиваясь в простенькую, негромко, но мило звучащую аллитерацию, свойственную скорее поэтической речи, чем прозаической и тем более — журналистской. И это еще раз указывает на чисто художественную мотивацию порождения подобных текстов.

А некоторые из этих летучих шедевров, — если, конечно, повезет, — бывают такие, что там что ни слово, то загадка Сфинкса. Я вот уже больше года нахожусь под впечатлением от того, что «Олимпийская чемпионка избила елкой директора школы, названной в ее честь». 

Попытка понять «кто на ком стоял» не приводит ни к чему, кроме экзистенциального отчаяния и довольно неприятных подозрений в собственной интеллектуальной ущербности.

Сама минималистская поэтика этого жанра, как бы убогая и как бы скупая на выразительные средства, и при этом нагруженная определенным, хотя и не слишком богатым набором обязательных элементов, пренебрегающая фактором авторства, наглядно демонстрирует свое близкое родство с фольклором.

Фольклорным этот жанр, в общем-то, и является. И лишь ясно осознав это и приняв как данность, можно его по-настоящему понять и полюбить.

И именно в силу своей фольклорной природы специфическая поэтика этого специфического жанра столь соблазнительна. Именно поэтому перо так неудержимо тянется к бумаге и, грубо подавляя слабое авторское сопротивление, само пишет что-то вроде этого:

Петербуржец был смертельно ранен из дуэльного пистолета гражданином Франции


Инцидент произошел в районе «Черная речка», где мужчины встретились по взаимной договоренности. Их беседа быстро перешла в ссору, в результате которой один из мужчин нанёс другому пулевое ранение, оказавшееся смертельным.  Стрелявший скрылся с места события.

Тяжело раненный мужчина — им оказался 37-летний камер-юнкер и литератор А. Пушкин — скончался через трое суток после этого инцидента.

Возбуждено уголовное дело по статье 109 УК РФ «Причинение смерти по неосторожности».

Анонимный источник, назвавшийся коллегой скончавшегося мужчины, комментируя трагическое происшествие, в частности, сообщил:  «Солнце русской поэзии закатилось». 

Достоверность данной информации проверяется соответствующими органами.



Источник: МБХ-медиа. 05.12.2020,








Рекомендованные материалы



Куклы и кукловоды

В государствах и обществах, тяготеющих к патриархальной архаике, по старинной привычке принято полагать, что подданный такого государства сам по себе социальной или интеллектуальной воли лишен абсолютно и что без чьего-либо непосредственного руководства он не способен шевельнуть ни рукой, ни ногой.


В гостях у сказки

Мне уже приходилось отмечать, и даже не один раз, что мы все время оказываемся внутри различных фольклорных жанров. Внутри анекдота, например. Внутри скабрезной частушки. Внутри лубка, тюремной песни, пословицы, загадки, народной приметы… Нынешнее время даже уже не анекдотическое. Не частушечное, не лубочное. Оно откровенно сказочное.