Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

17.07.2005 | Театр

Оказалось — он жив

В Москву приехал двадцатилетний спектакль Льва Додина "Братья и сетры"

 В этот раз «Братья и сестры» рекламировались в Москве, как «Легендарный спектакль ХХ века». Так было написано на растяжках, так объявлял торжественный голос перед началом спектакля. Может, это и правда, но меня, честно говоря, такой пафос смутил. И шла я в МХТ, куда приехал додинский Малый драматический, чтобы в честь «Золотой маски» показать спектакль, которому только что исполнилось двадцать лет – с некоторым напряжением. Объясню почему.

Вообще-то «Братьев и сестер» привозят в Москву уже в четвертый раз, но я его смотрела только в первый, в 1986-м году на сцене Ленкома, и с тех пор не пересматривала. Помню, что тогда спектакль меня, студентку, совершенно потряс. Было ощущение, что из вполне разрешенной деревенско-советской прозы Абрамова взяли самые страшные куски и сложили в такую отчаянную картину, какую до того нам в театре видеть не приходилось. Да плюс еще этот страшный, железнозубый уполномоченный Ганичев, которого Сергей Бехтерев играл со стальным взглядом фанатика,  снившемся мне еще долго.

Теперь Бехтерев в спектакле не играет – это раз. Во-вторых, спектакли по двадцать лет не живут – не надо рассказывать сказки. Выдыхаются люди. Да и как может сорокапятилетний Петр Семак, даже находясь в самой лучшей форме, играть мальчишку Пряслина? Мы же не слепые. Потом, опять же, сегодня уже нет сил смотреть на все стилевые приметы деревенской прозы на сцене 80-х – все эти бревна-платки-телогрейки-гармошки. Это я  говорила себе, когда шла на спектакль, который к тому же должен был длиться с половины второго  до половины десятого вечера. И поначалу, когда высыпали на авансцену бабы в цветных юбках и загалдели, решила, что права. А потом все вдруг как-то изменилось.

Нет, конечно, законов природы никто не отменял: и усталость в спектакле есть, и прежнего общего напряжения восторга не чувствуется. Но он – жив, и этому, как выяснилось, не мешает ни очевидная стилистика 80-х, ни то, что в труппе есть всего несколько человек, которые играют действительно отлично: тот самый Петр Семак – Мишка, Наталья Акимова – его младшая сестренка Лизавета, Игорь Иванов - инвалид Петр Житов, да Игорь Скляр - юродивый Юра. Еще есть несколько человек, играющие очень хорошо (и среди них новый Ганичев – Адриан Ростовский), а основная масса – не многим лучше, чем в каком-нибудь другом деревенском спектакле, который никто не назовет легендой.

Дело в том, что «Братья и сестры», сколько бы их ни называли вершиной русского психологического театра и шедевром коллективного актерского искусства, в первую очередь оказывается выдающимся произведением режиссера Льва Додина. Он что-то такое делает с ритмом, он так ставит смысловые точки, что меня затягивает, подхватывает и шваркает оземь совершенно помимо моего желания. Я смотрю какую-то сцену совершенно холодно и вдруг – два слова, взгляд, поворот, музыка – и из меня летят фонтаны слез, как из клоуна, будто Додин точно знал, какие нужно нажимать на мне точки. Он делает это беспроигрышно, он играет на мне, как на флейте, я защищаюсь, стыжусь, даже злюсь иногда на его запрещенные приемы, но сопротивляться не могу.

Я давно уже не видела такой публики в зале – люди вокруг меня бормотали, охали, цокали языком, заливались слезами, шептали ругательства и сочувственные слова, а в конце спектакля вдруг все разом, начиная с первых рядов, встали. Устроили овацию, кричали: «Спасибо вам!» (чего в Москве этого практически не бывает), а потом уже и актеры стали бросать подаренные цветы в зал, и Семак в восторге прошелся колесом.

И вот о чем я еще подумала: ведь в этих «Братьях и сестрах» говорится про какие-то простые и первичные вещи, о которых, вроде и неловко уже рассказывать: о совести, честности, искренности, бесстрашии. Вдруг вспоминаешь, что без них нельзя. И еще я думаю, что старшеклассникам сходить на этот спектакль было бы намного полезнее, чем выслушать целую кучу уроков по советской истории. С которой ведь опять ничего не понятно.



Источник: "Время новостей", № 47, 22.03.2005,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.