Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

17.12.2012 | Pre-print

IN IUSTITIAM — 4

Против справедливости

Телефон.

- Леничка! Возьми трубку, я не могу подойти!

Это кричит моя душа – душа ведь женщина, потому что ей нравятся безделки. Вот и сейчас сидит в специальных очках с вправленной в них лупой и щипцами нанизывает на нить «сверленные жемчужины». Игра в бисер ее хобби. Вдруг на нее находит стих, она идет в комнату нашей дочери, ныне пустующую, и там делает бусы, которые потом дарит знакомым папуасам.

Никакого противоречия. Номер в «Ганновере», где мы стоим, занимает целый этаж – это чтобы мои дети могли сказать: «Много горниц в доме Отца нашего». Я ведь тоже безымянен (это в продолжение того, что неразрешимых противоречий нет). Когда мы повстречались с моей душенькой, я честно представился: «Ёня», а ей послышалось: «Леня». Постепенно я стал Леней, сперва только для нее, потом все больше людей вокруг по ее примеру стало так меня называть. Знакомые – как клетки: обновляются постоянно, за столько лет не осталось тех, для кого я был Ёней. Только в храме Аполлона Ганноверского я – Иона, но это по-немецки, это уже «я – не я...» и т.д. (В армии я тоже был Ионой – для разных амосов и шломо. Да еще для нашего раввина я – Иона, мы не ходим в главную синагогу, предпочитаем хабад, «хасидскую пристройку», где мне, верней надо мной, было когда-то сказано: «Да будешь ты достойным сыном Израиля».)

«Найди, где спрятан разрывающийся телефон» – это игра такая, вроде «флиппера». Начинаешь бегать по комнатам: надо найти его раньше, чем он перестанет разрываться.

- Алло! – я никогда не представляюсь, как это делают немцы – снимая трубку, называют свои имя и фамилию. Они должны звучать солидно, твои имя и фамилия, а не запыхавшимся голосом, словно тебя неизвестно откуда выгребли.

- Иона, мне надо тебе кое-что сказать, – говорит сослуживец, как и пятнадцать лет назад. – Иона, я не хочу, чтоб до тебя это дошло в превратном виде. Лучше я сам. Я тебе первому звоню. Мне только что сообщили, что моя дочь выбросилась с двенадцатого этажа.

- Я через пять минут буду у тебя.

Я не помню его жены, дочери же не видел ни разу, они жили в Греции – поэтому и запомнил ее имя: Табея. Он женился на пианистке-гречанке, студенческая свадьба, когда в темноте не разобрать, ху из ху.

Без того, чтобы сперва решительно набрать воздух в легкие, жму кнопку против его фамилии – люди моего склада не смеют ни колебаться, ни отворачиваться, когда страшно, в первую очередь из опасения разоблачить себя как самозванца в собственных глазах. В ответ пригласительный звонок.

Впервые в жизни я обнимаю гомосексуалиста, в моей жизни не было гомосексуального опыта – так говорят? В однополой чувственности я видел союзницу по антифашистской коалиции, исходя из того, что «фашизм это почитание совокупляющихся мужчины и женщины как абсолютной святыни, притом что их акт есть наш акт и они сливаются с нашим Я». Как вам такое определение? В доэмигрантскую пору я если и встречал «живых гомосексуалистов», то именно что «шу-шу-шу», смотри: «живой гомосексуалист». Это были мараны в широком смысле слова. Которые объявлены вне закона всей гетеросексуальной цивилизацией, а другой на Земле нет. Которым весь мир чужбина и только баня – Царское Село, несть бо тайно, еже не явлено будет.

Сегодня гомосексуализм – любимая мозоль человечества. Я с любопытством (и удовольствием) ловлю себя на незнакомом чувстве – сходстве с теми, кто с наступлением новых времен громко свидетельствовал свою приязнь к евреям: был друг еврей, в семье евреев спасали – а то и неровен час свои собственные были. Напоминает выражение лояльности оккупантам. Казалось бы, я не должен бить себя в грудь: «Товарищи, не гомофоб я!» – и тем не менее... Я всегда сочувствовал гомосексуализму. Как и евреем, гомосексуалистом в какой-то мере является каждый (чем упорней «нет», тем более я прав). Не принуждай других к тому, чего бы они не хотели себе сами – почти по рабби Гилелю: «Сам не делай другим того, чего не желаешь, чтобы делали тебе».

Еврейский вопрос, вместе с попыткой окончательного его решения, возник с эмансипацией евреев. Эмансипация гомосексуализма, полагаю, ничем таким не чревата, благодаря одновременной женской эмансипации, которая лишает небеса монополии на деторождение. Жаль, что, утратив сладость запретного плода, гомосексуализм расписывается в своем «хотим как все»: уж замуж невтерпеж, банкетный зал на пятьсот человек, «горько!». Сотрудник «Еврейской Энциклопедии» Брокгауза-Ефрона: «Глядите, мы такие же, как все». И все в ответ: «Вы замечательные, вы – такие же, как мы». А православные держат кастет за пазухой: «У-у, пидор гнойный». Какой православный, какой пейсатый или какой разбивший себе по поговорке лоб мусульманин признают в гомосексуалисте единоверца, и я даже не понимаю, как последние могут этого желать, когда Библия для них – «Майн кампф».

- Я получил письмо от швагера (у немцев всё «швагер» – и деверь, и шурин, и зять, и свояк, им не грозит обознаться). Обычное письмо по почте. Чтобы на похороны не успел прилететь. Он не пишет «твоя дочь» – «моя племянница». Сперва поднялась на самый верх в двенадцатиэтажном доме... (Я двуличен, первая мысль: на лифте или пешком?) Оставила записку: потому что я «голубой». («Швуль», – сказал он). Я думал: когда вырастет, приедет в Германию, всё поймет. Девочке без отца ой как непросто, но они меня не подпускали: швуль. Греция не Германия, если ты не турист. А тут еще узнали в школе, она приходит, на нее пальцами.

- Ты уверен, что это вообще правда? Написать можно что угодно. Я не хочу давать тебе ложную надежду, но это надо проверить.

- Нечего проверять, извещение о том, что я больше не должен платить алименты.

Он протянул мне листки, лежавшие рядом с конвертом плотной желтой бумаги. Судя по обилию марок, письмо было заказным. Его шурин писал на немецком, который я перевожу «дословно» – имитирую обратный перевод с моего немецкого.

(Без обращения.) «В понедельник похоронили мою племянницу Табею. В окно она прыгнула. Пошла на верхний этаж моя бедная племянница Табея, которая оставила письмо. В отеле «Мирамар» два немецких швуля, один другому вилкой в рот давал попробовать. Потом спрашивал, как проехать по адресу, где дочь живет. У нас все друг друга знают, греки одна семья. Швуль в ней позор страшней смерти, прыгать с двенадцатого этажа меньше страшно. Раньше швуль прятался или сдох в тюрьме у параши, а теперь хвастается, что справедливость на его стороне».

Прилагается переснятый образчик новогреческой письменности – перевод перевода: «Я в школу не буду больше ходить, потому что на меня смотрят из других классов. Учители больше не спрашивают уроки. В тарелку высыпают соль, как только я не вижу. На дворе София меня толкнула, а позади моих ног присела Кристина. Я через нее упала, они стали меня бить ногами лежа, а младший брат Кристины снимал на i-pad. Зачем ты меня родила!!!»

- Когда я был на Закинфе, то предложил моему спутнику на два дня съездить в Патры. Ия там коррепетитор в театре. (Его бывшая жена. То, что театр «Аполлон» был построен немцем Эрнстом Циллером, тоже обратный перевод.)

- Ты видел свою дочь? Вы говорили по-немецки?

- Не думаю, чтобы она знала немецкий. Я только видел ее дважды. Один раз с близкого расстояния, довольно долго. Мой спутник нашел, что мы с ней похожи. По закону я не имел права с ней заговорить без согласия матери.

Законопослушание не может быть избирательным, а он законопослушен как явление природы. Как же он устраивался раньше, покуда не выяснилось, что «справедливость на его стороне»? Гомосексуалист по идее должен чураться справедливости мира сего, смотреть на нее вчуже.

Чем сидеть дома, я предложил ему прогуляться. В свете погожего дня улица настраивает в лад с сочинением, которое исполняется всеми сообща. «Симфонией большого города» назвал свой немой урбанистический опус Вальтер Рутман. Гимн полуденному городу противостоит жанру «сумерек в большом городе», где у каждого своя партия, своя «забытая мелодия для флейты».

Мы шли молча или обменивались ничего не значащими фразами.

- Я возьму девочку на воспитание, – сказал он вдруг, – я удочерю больного ребенка. Хоть из России, – в этом «хоть» для России не было ничего обидного. Или почти ничего. – Я знаю, там адоптируют только здоровых детей, а я хочу взять больного. А если мне откажут, потому что я швуль, я буду судиться. Я подам в Европейский Суд по Правам Человека.

- Девочку? Я думаю, не откажут, это было бы несправедливо, – я хотел сказать «нелогично», но вспомнил «Нюрнбергский процесс» Крамера: «Быть логичным еще не значит быть справедливым». – Ты обязан прежде объективно оценить свои силы.

- Я себя знаю... – он остановился и принялся внимательно наблюдать за маневром машины, выруливавшей из сложной парковочной ситуации. Он застыл, как кошка, караулившая свою добычу. От женщины требовалось владение баранкой, явно превышавшее ее навыки. Надо было проследить, чтоб она не уехала, стукнув соседнюю машину. Под взглядом бдительного прохожего водительница в превеликих муках скосила колеса до нужного градуса. Теперь пожалуйста, уезжай. Разочарованный, он пошел со мной дальше. Похоть наказания целительна забвением. («А вот чтоб пожалела...», – и присутствовать при том, как «жалеет».)

По общему мнению, отвечающему чаяниям справедливости, неотвратимость наказания – панацея от всяческого зла, будь то чужой оцарапанный автомобиль или людоед в масштабах государства, которое вверено его власти слепым провидением. И насколько он одержим похотью зла, способного затмить звездное небо, настолько мы одержимы похотью возмездия. Мы с ним одинаково похотливы – вот в чем дело. От этой одинаковости предостерегал Мартин Бубер, когда выступал против казни Эйхмана: «Если враг превратит нас, хотя бы одного из нас, в своего палача, значит он победил».

В правительстве мнения разделились: должен ли адвокат Эйхмана ходатайствовать о помиловании перед президентом, с тем чтобы тот его удовлетворил? «Убийца да будет убит», – повторил Бен-Гурион уже после встречи с Бубером.  Против казни были Леви Эшколь и Иосеф Бург. Но Леви Эшколь всегда отличался нерешительностью и на вопрос «чай или кофе?» отвечал: «Фифти-фифти». Иосефа Бурга я помню на похоронах моей тетки, матери того самого подростка «Дани» – на самом деле он такой же Даня, как я Леня – который предлагал казнить Эйхмана всенародным отщипыванием от него по кусочку.

Бург, министр внутренних дел в последнем социалистическом правительстве Израиля, сидит вместе с родственниками перед спеленутыми останками очередной жертвы террора (не только греки одна семья). Убийца успел ухватиться обагренными кровью руками за рога жертвенника и тем сохранил себе жизнь. А еще через тридцать лет, когда решался вопрос об обмене Гилада Шалита на сотни террористов, саранча от журналистики примется названивать ко всем, чьим священным долгом было отмщение:

- Что вы скажете о предстоящем обмене? Вы за или против?

- Пусть отпустят ребенка.

«Покажите мне могилу, где хоронят горбатых, – писала Нелли Закс, призывавшая вслед за Бубером не приводить в исполнение смертный приговор Эйхману. – „Казня злодея, я уменьшаю количество зла на земле“ – нет, так никто не думает. Наказанием зло умножается. Чувство справедливости требует, чтобы зло было наказано. Но если на весах этого чувства взвесить „зло“ и „наказано“, то „наказано“ перевесит. Наказание зла выдается за его истребление сознательно. Утверждать, что зло исчисляется количеством его носителей, а не наоборот – коллективное лицемерие».    

Вдумайтесь, чтобы сказанное не проскользнуло как устрица, оставив приятное ощущение интеллектуального деликатеса. Не злодеи творят зло, а зло творит злодеев, и не видят этого лишь те, кто не хочет этого видеть, те, кто алчет справедливости. И тогда рано или поздно злом становится все, что наказывают. Надпись на вратах ада: «Во имя справедливости». Другими словами, если плохо мне, то пусть плохо будет всем.











Рекомендованные материалы


23.01.2019
Pre-print

Последние вопросы

Стенгазета публикует текст Льва Рубинштейна «Последние вопросы», написанный специально для спектакля МХТ «Сережа», поставленного Дмитрием Крымовым по «Анне Карениной». Это уже второе сотрудничество поэта и режиссера: первым была «Родословная», написанная по заказу театра «Школа драматического искусства» для спектакля «Opus №7».

26.10.2015
Pre-print

Мозаика малых дел — 17

Театр начинается с раздевалки. Большой театр начинается с Аполлона, который, в отличие от маршала Жукова, правит своей квадригой на полусогнутых. Новенький фиговый листок впечатляет величиной, больше напоминает гульфик и сгодился бы одному из коней. Какое счастье, что девочка, с которой я учился в одном классе, теперь народная избранница.