Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

24.10.2012 | Интервью / Музыка

Москва стала слишком нормальной

Мэттью Херберт о положении дел в России, фальшивых яблоках и альбоме, сделанном из звуков гражданской войны.

— Вы у нас как-то очень часто бываете. Почему вас так тянет в Россию?

— Знаете, я же впервые приехал в Москву в конце 90-х, и тогда она была совсем другим городом — совершенно не похожим ни на Европу, ни на любые другие места, где мне приходилось бывать. Мне очень понравилось, что у вас можно поговорить о поэзии с таксистами или об искусстве с клубными промоутерами — в других местах с ними можно обсудить разве что диджеев и аппаратуру. А для меня это очень важный момент: музыка не существует в изоляции и вакууме, она живет в контексте. Мне не хочется делать музыку, под которую можно просто неплохо провести вечер, мне хочется глубины. И я очень ценю ту вдумчивость, которая есть в России.

— А кстати, как, на ваш взгляд, изменилась Москва за последние 15 лет? Наверняка же что-то бросается в глаза.

— Кажется, первый раз я здесь играл в 1998-м, сразу после финансового кризиса, — и тогда, конечно, тяжесть жизни была видна невооруженным взглядом. Ну вплоть до того, что в магазинах было не очень много продуктов. Но все равно чувствовался какой-то дух. А сейчас... Москва стала слишком нормальной — и это грустно. Такая же реклама, как везде, такие же магазины, такие же кафе. Это не только ваша проблема, в Англии то же самое, да и во всем мире, который почему-то принимает эту идиотскую американскую модель, при которой все становится одинаковым. По-моему, это культурная катастрофа. Знаете, в английском городе, где я живу, на одной улице был замечательный магазин мужской одежды. Он просуществовал 120 лет почти без изменений, там была очень красивая мебель, замечательная обстановка, интерьер. А потом в один прекрасный день его превратили в Costa Coffee. И сделали все пластиковым. И теперь ты заходишь туда и не понимаешь, где ты находишься, — в аэропорту, в Дубае или в любом другом месте, где есть одна из этих чертовых кофеен. Система, в которой культура заменяется пустотой, мне представляется очень опасной. К сожалению, одно из самых моих сильных впечатлений от Москвы за последнее время — каких-то исполинских размеров реклама Nescafe на набережной неподалеку от Красной площади. Печально видеть, как худшие черты капитализма побеждают и у вас.

— Ну а как с ними бороться? Вот вы только что выпустили альбом, сделанный из звуков продуктов, которые продаются в супермаркете Tesco, — это тоже способ сопротивления?

— В своем роде все, что я делаю, связано с этой проблематикой. Либо я стараюсь создать альтернативу этому мировоззрению, либо критикую его. А еще лучше, когда и то, и другое получается сделать одновременно. Скажем, на «Tesco» есть трек «Nescafe», сделанный из звуков, которые можно издать с помощью банки с растворимым кофе. И тут есть два смысла. С одной стороны — ты представляешь это вторичное уродливое представление о том, что такое кофе, в музыку. С другой — привлекаешь внимание к проблемам, связанным с этим объектом, находясь в парадигме танцпола. Мне вообще кажется, что большая проблема современной музыки в том, что она вся норовит сбежать от реального мира, она вся про эскапизм. Если мы возьмем 100 главных газетных новостей этого года и 100 самых популярных песен в Англии в 2012 году, мы не найдем между ними вообще никакой связи. И это странно. Мне кажется, это такой капиталистический фашизм — мы живем в пузыре, в котором реальные проблемы как будто бы не существуют.

— Вы считаете, что таким образом можете донести проблемы до слушателя? Предположим, человек в клубе танцует под «Nescafe» — разве он поймет, о чем вы толкуете?

— Может, и не поймет. Но вообще я считаю, что люди гораздо лучше умеют слушать и слышать, чем нам кажется. Все-таки звук растворимого кофе очень узнаваем, и даже в клубе вы, вполне возможно, поймете, в чем дело. У него другая текстура, чем у барабанов, или гитары, или пианино, и это легко различить. В любом случае для меня важно создавать разные уровни сложности и смыслов, даже если многие воспринимают далеко не все из них.

— А вообще Tesco для вас — это символ чего? У нас-то этой сети нет.

— Я вам расскажу. Tesco — это главный британский супермаркет. Была даже статистика, что из четырех фунтов, которые люди в стране тратят на продукты, один тратится в Tesco. То есть это что-то вроде Coca Cola среди продуктовых магазинов. И у них есть такая... Ну, скажем, черная магия. Продукты, которые продаются в Tesco, притворяются чем-то, чем они не являются. Допустим, на яблоках написано, что они английские, — но на самом деле их отвозили в Южную Африку, чтобы придать им сочности. Ты выбираешь один из 5 сортов на том основании, что ты хочешь помочь локальному фермеру, и ты в итоге действительно помогаешь ему, но совсем чуть-чуть — а зато невольно поддерживаешь огромный ущерб, нанесенный экологии самолетами, которые возили эти яблоки в Африку и обратно. Или на мясе написано, что оно шотландское, а оно на самом деле из Бразилии — просто в Шотландии его расфасовали. В общем, они постоянно используют фокусы, чтобы убедить тебя, что мир устроен так, как он на самом деле не устроен. Для меня такое положение вещей — символ многих современных проблем. По сути, в капиталистическом обществе у нас есть лишь иллюзия информации, иллюзия выбора, иллюзия свободы, а на самом деле наша перспектива с каждым днем все больше сужается.

— Почему вы выпустили «Tesco» под своим старым псевдонимом Wishmountain? Это тоже символ?

— Да не то чтобы. Просто до того я сделал альбом про свинью («One Pig». — Прим. ред.), и на него ушло три года. Там была куча скандалов, интервью, политика там была замешана — в общем, очень трудоемкая история. И мне захотелось записать что-то по-быстрому, вернуться к танцевальной музыке. «Tesco» я сделал за неделю — и подумал, что ровно так работал, когда записывался как Wishmountain. К тому же свои первые треки под этим именем я выпустил как раз 20 лет назад. Так что, можно сказать, я таким образом юбилей отметил.

— Этим летом вы сделали вместе с Британским советом проект про Россию для Культурной олимпиады в Лондоне. Вы довольны тем, как все получилось?

— В целом — да. Единственное что — я расстроился, потому что шоу в Лондоне получилось далеко не таким веселым, как в Москве. Мы играли на фестивале, времени было мало, нам толком не дали сделать саундчек — ну, в общем, как-то смазанно все вышло. Зато на «Стрелке» все было совершенно замечательно. А больше всего мне понравилось даже не сочинять музыку, а работать с записями народных песен, которые мы в рамках проекта сделали в домах престарелых. Для меня они были таким широким окном в прошлое. Не знаю, как в России, но в Англии мнение старшего поколения почти не слышно, у них по факту нет права голоса...

— В России еще хуже.

— Ну вот. А это же неправильно. Эти люди были свидетелями невероятных потрясений и изменений — причем я не только технологические революции имею в виду, но и политические вещи. И это экстраординарный опыт, в котором есть чему поучиться.

— А вы поняли что-то про Россию для себя в результате этой истории? Ну там загадочная русская душа, все дела...

— Ну, например, я понял, что для России очень важны какие-то общие традиции. У вас же очень большая страна — в ней много языков, климатов, очень разных пейзажей, — и вам просто необходимо нечто, что объединяло бы разные мифологии, истории и народы. Мне показалось, что народные песни в каком-то смысле и есть такой объединяющий фактор. Во всяком случае, меня поразило, что молодые люди тоже знают эти песни о солдатах, которые возвращаются с войны, и так далее.

— У вас есть общее представление о том, как звучит Россия? Ну раз вы делали проект про страну в целом.

— Нет, совсем уж глубокого нет, для этого надо еще поработать и подумать. Но я помню, что, когда я впервые оказался у вас, меня поразило то, как у вас тихо. Ты садишься в машину — и у тебя там не играет музыка, не звучит радио...

— Гм. У меня совсем другие впечатления.

— Ну, знаете, вот в Нью-Йорке все очень громко озвучивают свои мысли — в кафе, в машинах, на радио. Понятно, что это Америка и там все чересчур, но с Россией контраст был разительный. Тогда, во всяком случае. Россияне показались мне людьми куда более интровертными, погруженными в себя. Сейчас в этом смысле тоже все изменилось, конечно. Достаточно сказать, что тогда почти все машины на улицах были «ладами», а сейчас они все разные, и даже улицы звучат по-другому.

— У вас не было никаких моральных сомнений, когда вы делали проект для Культурной олимпиады? Просто вы же его показывали буквально в тот же момент, как шел суд над Pussy Riot, — и при этом российской политики никак не касались.

— Конечно, я сомневался. Но тут важен контекст. Меня пригласил Британский совет, проект делался сразу для двух аудиторий — российской и британской, было очень тяжело придумать то, что будет работать и там, и там. Вообще моя музыка всегда политична. Когда мы играли на Трафальгарской площади, мы, в частности, рвали газеты — и то, какие газеты мы будем рвать, выбирали российские промоутеры. Кажется, они выбрали журнал ОК. Еще мы исполняли песню про пытки, и я стоял на сцене с мешком на голове. Мы исполняли трек про цензуру. А что касается Pussy Riot... Понимаете, я могу критиковать свое правительство как угодно. Я все про него знаю и понимаю, знаю, как оно работает, где проблемы, где коррупция. Но с другими странами... Нужно быть аккуратнее, мне кажется. Какие-то вещи могут в реальности быть куда сложнее, чем кажется на поверхности. Многие музыканты в Англии выступили в поддержку Pussy Riot, но во всем остальном они всегда абсолютно аполитичны. Их музыка играет в рекламе автомобилей, черт возьми! А для меня это все взаимосвязано, нельзя сказать «а» и не сказать «б». Я, например, ненавижу все эти благотворительные записи, когда музыканты просто отдают одну песню на сборник бесплатно и думают, что они высказались. Политика — куда более сложная вещь. Она постоянно присутствует в твоей жизни, и надо отдавать себе в этом отчет.

— А что вы вообще про Олимпиаду в Лондоне думаете? Она хорошо сказалась на городе?

— В целом да, и прекрасно, что многие люди очень усердно работали на нее и посвящали себя целиком какому-то дело. Но в этом тоже ужасно много лицемерия. Меня, например, абсолютно возмутили спонсоры Олимпиады. «Кока-Кола» и «Макдоналдс»! Ну как это так?! Какие в Англии две главных медицинских проблемы? Диабет и ожирение. И кто в них виноват? «Кока-Кола» и «Макдональдс» — не в последнюю очередь. Полный бред. С другой стороны, это не вина Олимпийских игр, причина — в системе, которая коррумпирована целиком. Все это касается и меня лично. Я, например, в какой-то момент прекратил летать на самолетах, но теперь опять вынужден ездить с концертами, потому что иначе не смогу заработать себе на жизнь. Так что я такой же лицемер, как и все остальные.

— Вы с недавних пор стали креативным директором возрожденной BBC Radiophonic Workshop (студии, где были записаны среди прочего заглавные темы для сериала «Доктор Кто» и других теле- и радиопрограмм; была закрыта в 1998 году. — Прим. ред.). Успеваете все совмещать?

— Это трудно, да, и очень ответственно. Но и страшно интересно. Я вдруг оказался во главе серьезной институции, которая всегда занималась экспериментами; ты мог слушать их музыку по телевизору в субботу вечером. С тех пор ничего подобного не было. У вас есть либо авангард, либо поп-музыка, и они не смешиваются. BBC Radiophonic Workshop — это хороший способ попробовать соединить музыку с технологиями. Мне кажется, что все удивительное и интересное, что сейчас происходит с музыкой, происходит из-за технологий. Сама музыка очень предсказуема и консервативна.

— А вы же сейчас делаете альбом про бомбы?

— Да, он называется «The End of Silence». Он целиком сделан из одного звука — как группа людей бомбит военный самолет Каддафи в Ливии. Это очень страшный звук, я вам его сейчас поставлю. (Включает запись.) Меня интересует моральность звука, его философия. Как мы будем себя чувствовать, если услышим этот звук еще раз и еще раз? А если он будет порезан на мелкие кусочки? А если его превратят в музыку? Возникает очень много вопросов, и мой новый альбом — это способ подумать над ответами. Это ведь важное изменение в музыке — долгое время она была только импрессионизмом, а теперь она может быть документальной. Главное — она должна отвечать на какие-то моральные вопросы.



Источник: "Афиша", 4.10.2012. ,








Рекомендованные материалы


Стенгазета
23.06.2021
Музыка

Сибирские панк-нескладёхи

neznak ъ, состоящие из двух человек — Зара и Дари, работают в самом ожидаемом для Сибири направлении: это пост-панк, построенный на славянских мотивах. То есть стиль, который нам завещали Егор Летов и Янка Дягилева, и который до сих пор доят почти все сибирские группы.

Стенгазета
04.06.2021
Музыка

Грохот сотен молотков, хор сотен голосов

Возвращение Йоанна Лемуана, или артиста Woodkid, после семилетнего молчания стало одним из главных событий музыкального мира в апреле этого года. После выхода альбома «The Golden Age» он пропал с радаров, а сейчас, наконец, анонсировал свой новый альбом и выпустил мощнейший клип на новый трек «Goliath». Он буквально за несколько часов собрал сотни тысяч просмотров, а критики со всей планеты поспешили отозваться на это дело.