Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

12.02.2007 | Просто так

Водка по-исламски

Магомет запрещал пить вино, а водка в Коране не упоминается. Не запрещено, значит можно

В знак солидарности с запуганным мусульманским меньшинством Великобритании, я отправился в марокканский бар в подвале  ресторана по соседству.  Сам этот ресторан   я, вообще-то, посещать не советую: тут расчет на   богемно-фешенебельные увлечения лондонской  публики  восточной экзотикой –  со стульями из витого железа (сидеть невозможно), с разноцветными фигурными свечами и разными другими финтифлюшками, и вполне приличной, но крайне дорогой едой, вроде марокканского кус-куса из бараньей лопатки,  ног и других частей животных. Но посетителей бара в подвале при этом ресторане тянет сюда полюбоваться и опробовать  ноги или бедра отнюдь не из бараньего кус-куса.

Бар этот открыт до часу ночи официально, а по сути чуть ли не до утра, и меня давно тянула сюда несколько диковатая музыка: смесь мелодики муэдзина с женским контральто в вариациях с  ритмами рока. Исламский  рок-н-ролл, короче.  Когда я спустился по ступенькам в бар, солидарность с мусульманским меньшинством была в самом разгаре. В углу среди диванов и подушек исполняла танец живота  девушка-панк в рваных джинсах, и ей аккомпанировала хлопаньем в ладоши компания пестрого этнического состава.

Я наблюдал за этим у стойки бара, заказав свой регулярный дринк: водка со льдом, куда я выжимаю и бросаю пару долек лайма (горького зеленого южно-американского лимона). Этим моим напитком заинтересовался гражданин ближневосточной внешности по-соседству. Заказал ради любопытства тоже самое. Понравилось. Заказали еще. 

Разговорились. Он, оказалось, экспатриант из Ирака. Выглядел он как мелкий  лавочник из этого региона: огромный живот, толстый нос, вечная небритость. Но на редкость правильно пил водку, несмотря на, казалось бы, мусульманские запреты. Он сострил, что Магомет запрещал пить вино, а водка в Коране не упоминается. Не запрещено, значит можно. Как раз перед визитом в марокканский бар я смотрел по телевизору  документальный фильм о Багдаде и об иракской интеллигенции. Ожидаешь увидеть нечто вроде Саудовской Аравии, где за мелкое воровство отрубают руку, а за рюмку водки стегают прилюдно плетьми на площади. А тут видишь Багдад, похожий на брежневскую Москву с десятками кафе среди крупноблочных домов, огромные прокуренные квартиры, где интеллигенты-диссиденты во время шумного застолья разглядывают альбома Пикассо и Босха, и обмениваются книгами Сартра и Камю. Я был в восторге от этих ностальгических  параллелей в географии и эпохах разных стран и народов. Мне нравилось, что я  смог найти общий язык с простым иракцем, и как тонко я подаю в разговоре с этим представителем отсталого мусульманского мира свое ощущение амбивалентности в столкновении с  диктаторским   восточным режимом, где люди жаждут  внутренней западной свободы, --   ощущение столь общее и для садам-хусейновского Багдада и для брежневской Москвы. Мой собеседник с энтузиазмом подхватывал мою мысль:

«Yes, yes!» восклицал он, и повторял: «baktyn!»  Слово «бактын», с ударением на «а»,  означало, наверное, по-багдадски что-то утвердительное, вроде «вот именно!»  или, скажем, «совершенно точно!» - «бактын!» Продолжая мою мысль, он сказал, что именно эта самая зеркальная амбивалентность Востока в российском Западе и Запада в иракском Востоке и объясняет, почему «бактын» в переводе так популярен среди иракской интеллигенции.

«Кто-кто?» переспросил я.

«Бактын», повторял мой собеседник. «Михаил Бактын».

Я стал медленно, но неуклонно краснеть. До меня дошло, что тот, кого я принимал за  иракского лавочника,  имеет в виду Михаила Бахтина, легендарного российского филолога З0-х годов, создавшего философию карнавальности мира и амбивалентности верха и  низа в  площадном искусстве. Оказалось, что я говорю с самым крупным специалистом по русской философии и главным переводчиком Михаила Бахтина в Ираке. Как многим иракским интеллигентам, ему удалось перебраться в 60-е годы в Москву, а оттуда, уже в семидесятые годы  – на Запад, в Лондон, куда попал в те же годы и я. Он прошел ту же, что и я,  школу российской интеллигентской  трепотни под водку.

На прощанье он сказал мне, что исламский рок-н-ролл в баре  вовсе не исламский: это  рок-вариации мелодий алжирских евреев. Этим лондонским заведением владели, оказываются, израильтяне марокканского происхождения. Недавно ресторан закрылся.



Источник: The Times Literary Supplement, 16.6.2004 (на английском языке),








Рекомендованные материалы



Смех и грех

Вопрос был такой: «Может ли служить объектом шуток, анекдотов и юмора Холокост?» Такие или подобные вопросы стали довольно распространены именно в наше время. Я и в этом не нашел для себя ничего нового, но зачем-то дал ответ, неизбежно выросший в боковую ветку общего разговора.


Все хорошо

Мы не то чтобы не воспользовались свободой, нет. Мы не сумели использовать даже и саму возможность свободы, которая не пришла и не приехала, а лишь отбила телеграмму о своем прибытии на наш вокзал. Никто ее не встретил, то ли перепутав, как обычно, место и время, то ли решив, что она уже тут, где-то среди нас. Мы, даже не разглядев ее, заранее стыдливо от нее отвернулись, вычитав из стихов (а мы все вычитываем из стихов), что она приходит нагая.