Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

15.08.2005 | Просто так

Вечер на Витебском вокзале

Почти мемуары о Викторе Кривулине, которого нет с нами уже пять лет

Это была очень волнующая поездка – еще бы, мне предстояло встретиться с цветом «питерских», а питерские тогда были круче «московских», среди которых я тогда… что? Тусовалась? Это будет неверное определение. Это была не тусовка – жизнь. Узнавание, бесконечное узнавание нового мира, чтения, квартирные выставки, семинары, прогулки по летней пустой Москве, напряженный поиск своего пути и мгновенное распознавание «своих», какие-то мгновенно возникающие связи – дружеские, любовные… «Своих», к счастью, было много, так что «чужие» и наружная жизнь почти и не замечались. Повзрослев, я поняла, что все это и называлось громоздко «внутренняя эмиграция».

Витя Кривулин с одной стороны был типично питерский – ну как же, поэт, издатель, знаменитый журнал «37», духовностью и кошками пропахла его комната в огромной коммуналке (потом, много позже, он эту коммуналку выкупит, поселится в ней с очередной - пятой? шестой? – женой, и не будет знать, что делать с этими огромными пространствами, но духовности и кошек там по-прежнему будет навалом). А с другой - он был самый живой, живее многих «московских», которых отличала неумеренная, пожалуй, живость и жовиальность даже.

И то, что он, в сущности, калека – после детского полиемиелита у него почти не ходили ноги, ковылял на костылях – вот это просто выветривалось из сознания. И как-то сразу, с первой минуты знакомства было понятно, что дружить с ним будет легко и интересно. Еще для меня всегда важно, чтоб человек был – простой. Вот в этом сочетании простоты и энергетической привлекательности, думаю, и был Витин особый секрет.

У нас с ним быстро обнаружился один общий интерес – я люблю стиль модерн, он тоже его любитель, и вот мы договорились, что он меня поводит по таким специальным ленинградским местам, где югенштиль представлен во всей красе. Ну, «поводит» - это громко сказано. («Витя, схромай за чайником!» - говорила обычно его вторая жена Таня Горичева, посылая мужа в опасное и долгое путешествие на коммунальную кухню)

Я зашла за ним, мы поймали такси и отправились на витебский вокзал, источник ар-нуво. Натурально, в ресторан.

Была в советские времена такая манера – если не было свободного столика (а его не было никогда и нигде), то нормально считалось подсаживать к другим людям. Вот нас и подсадили к какой-то парочке. Уже на третьей рюмке мы желали им дальнейшего семейного счастья (они справляли что-то вроде пятилетия свадьбы), а на пятой стали этим людям почти родственниками. Ну и как положено, родственники стали уговаривать нас не переться в ночи сквозь метель, а заночевать у них. Они нас полюбили как родных – не только по причине совместного распития спиртных напитков. Говорю же, в Вите была какая-то притягательная сила, безотказно действующая на всех людей без исключения.

Тут надо сделать отступление – в Питере я всегда останавливалась у маминой подруги, коренной ленинградки, проживающей в спальном районе с мужем и неказистой дочерью. Татьяна была породистая, красивая, властная, но уже сильно пожеваная жизнью. Семья среднестатистическая – бедная. Как все бедные люди, они боялись, что их ограбят. На двери куча замков. И еще один такой специальный замок, Татьяна мне объясняла минут 15, как его надо открывать – такой он был хитрый, замок этот, а ключ еще хитрее. А телефона у них не было. И я ей сказала, что встречусь с друзьями, а ночевать приеду к ним. И чтоб она не волновалась – я приеду обязательно. И вот сейчас, в ресторане Витебского вокзала, в моем пьяном мозгу то и дело вспыхивали буквы МЕНЕ, ТЕКЕЛ, ФАРЕС – ночевать надо вернуться на ул. Орджоникидзе.

А тем временем ресторанная закуска уже вся съедена, водка выпита, и каким-то непостижимым образом мы вдруг очутились у нашей парочки в гостях, допивать – они жили неподалеку. Валера – муж – пил самогон из мутной бутылки и все говорил, что вот он нас щас запросто подбросит куда нам надо, вон его Камаз во дворе стоит. А потом сразу уснул, даже не дожевал огурец.

Следующий кадр: 2 часа ночи, мы стоим с Витей среди метели. Как-то темно не по-городскому, просто непроглядная пугающая чернота без всякого намека на свет и цивилизацию, мы пытаемся куда-то идти, Витя падает. В той степи глухой замерзал ямщик.

Следующий кадр: мы кого-то поймали, чуть не трактор, до Витиной коммуналки ехать минут 10, но у меня в в голове огненные буквы. И пьяное братство разрушить не могу, да и отправить то и дело падающего Витю в ночь неизвестно с кем – нет, нельзя. И мы едем в спальный район. К Татьяне и ее среднестатистической семье. Я весела и рада: все устроилось отлично, никто не замерзнет в эту нечеловеческую пургу, никого не заметет метелью! Море по колено, свежа и бодра, вхожу я в гулкий подъезд, тяну за собой падающего Витю.

Сцена четвертая. Я с ключом в руке, замок не поддается. Витя под странным углом кротко дремлет у стены. Черт его знает, как его вставлять, ключ этот! Так он ваще намертво застрял… Нет, вроде вот поддается… Опять застрял! И вот в течение получаса я делаю вращательно-поступательные движения, внутри замка все громко, на весь подъезд, скрежещет, но дверь не открывается.

Сцена шестая. Внезапно дверь распахивается! В узеньком коридорчике, как в сказке про Репку, которую смотришь в перевернутый бинокль: Татьяна в халате, зевающий муж в очках и где-то в неправдоподобной, не по размеру квартирки, глубине - дочь с серьезным лицом.

Я мгновенно трезвею. Ужас сковывает мое лицо и я, не успев еще переключить пьяное выражение на катастрофическое, игриво заявляю: «Я не одна!». Отступаю в сторону, подталкиваю к порогу Витю, он этот порог переступает, и сию же секундочку падает, растянувшись строго по длине коридора. Падает он умело, привык уже, и еще успевает пробормотать: «Называется, любовника привела»…

Масштаб бедствия я оценила мгновенно, засуетилась, стала что-то объяснять, достала откуда-то из глубин раскладушку, да вы не беспокойтесь, да ему б только до утра, и белья не надо, да вы идите спать, да я сама… Ужас.

И весь следующий день я провела с ними, с Татьяной и ее семьей. Чтобы загладить это происшествие, рассказывала, какие у меня талантливые друзья, все сплошь художники да поэты, отвечала на их простые вопросы, и чувствовала: не складывается, никак не складывается картина мира… Татьяна год как умерла, предварительно сломав жизнь своей неказистой дочери. На вечер, посвященный памяти Кривулина, пришло много народа.











Рекомендованные материалы


Стенгазета

Конфета со вкусом революции

Чтобы привлечь внимание посетителей кураторы позвали уральского художника Владимира Селезнева. Специально для «Революции» Владимир разработал художественное оформление – четыре эскиза муралов для «Круглого зала» Ельцин Центра, где выставка расположилась.


Увидимся

Бойкий ли газетный колумнист, звонкий ли голос телерадиоведущей говорит: «Подведем некоторые итоги уходящего года». Он и во мне сидит, этот назойливый голос, взыскующий «итогов». Хотя, скажем прямо, не такой уж он звонкий.