Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

02.07.2013 | Литература

Последний император

К 400-летию Дома Романовых, 120-летию В. Маяковского и 85-летию Шахтинского процесса

Интересующее нас стихотворение было впервые напечатано в четвертом, апрельском номере журнала «Красная новь» за 1928 год. Поскольку оно не входит в «канон» Маяковского, приведем здесь полностью его текст:

 

ИМПЕРАТОР

Помню –

                  то ли пасха,

то ли –

                 рождество:

вымыто

                и насухо

расчищено торжество.

По Тверской

                  шпалерами

                                         стоят рядовые,

перед рядовыми –

                                    пристава.

Приставов

                   глазами

                                     едят городовые:

– Ваше благородие,

                                       арестовать? –

Крутит

                 полицмейстер

                                                 за уши ус.

Пристав козыряет:

                                  – Слушаюсь! –

И вижу –

                   катится ландо,

и в этой вот ланде

сидит

             военный молодой

в холеной бороде.

Перед ним,

                  как чурки,

четыре дочурки.

И на спинах булыжных,

                                           как на наших горбах,

свита

              за ним

                                 в орлах и в гербах.

И раззвонившие колокола

расплылись

                          в дамском писке:

Уррра!

               царь-государь Николай,

император

                    и самодержец всероссийский!



Снег заносит

                         косые кровельки,

серебрит

                      телеграфную сеть,

он схватился

                         за холод проволоки

и остался

                      на ней

                                     висеть.

На всю Сибирь,

                                    на весь Урал

метельная мура.

За Исетью,

                     где шахты и кручи,

за Исетью,

                   где ветер свистел,

приумолк

                       исполкомовский кучер

и встал

                     на девятой версте.

Вселенную

                       снегом заволокло.

Ни зги не видать –

                                     как на злό.

И только

          следы

                       от брюха волков

по следу

                    диких козлов.

Шесть пудов

                           (для веса ровного!),

будто правит

                  кедров полком он,

снег хрустит

                        под Парамоновым,

председателем

                                    исполкома.

Распахнулся весь,

роют

     снег

                   пимы.

– Будто было здесь?!

Нет, не здесь.

                                Мимо! —

Здесь кедр

                         топором перетроган,

зарубки

                     под корень коры,

у корня,

                 под кедром,

                                            дорога,

а в ней –

                      император зарыт.  

Лишь тучи

                          флагами плавают,

да в тучах

                         птичье вранье,

крикливое и одноглавое,

ругается воронье.



Прельщают

                       многих

                                     короны лучи.

Пожалте,

                        дворяне и шляхта,

корону

                можно

                                у нас получить,

но только

               вместе с шахтой.

                                        Свердловск

                                                 <1928>

Стихотворение состоит из трех частей, которые не пронумерованы, а отделены друг от друга пробелами (в журнальной публикации – отчеркиваниями). Эти три части отличаются временем действия (дореволюционное прошлое – советское настоящее – предупреждение для реставраторов прошлого о возможном будущем) и тяготением к трем жанровым формам (I часть – сатирическая сценка; II часть – документальный очерк; III часть – плакат в духе окон РОСТА).

Разбор стихотворения начнем с попытки комментария к третьей его части.


1.          

Учитывая, что «Император» был написан спустя многие годы после окончания Гражданской войны, правомерным кажется вопрос: к кому конкретно адресуется поэт в третьей части? Кого в 1928 году прельщали «короны лучи»? Кто они – эти «дворяне и шляхта»?

Как кажется, вместо туманного и расплывчатого ответа (некие абстрактные представители белоэмиграции) на этот вопрос можно дать ответ ясный и четкий, вписывающий стихотворение в актуальный газетный контекст эпохи. Заглянем в номер «Правды» (или «Известий», или почти любой другой советской газеты) от 10 марта 1928 года и обнаружим там редакционную передовицу «Об экономической контрреволюции в угольной промышленности», а рядом с ней заявление «От прокурора Верховного суда Союза. Сообщение о раскрытии контрреволюционного экономического заговора». Эти два текста, а также речь А. И. Рыкова на пленуме московского совета 9 марта 1928 года (напечатанная в газетах 11 марта) стали первыми информационными ласточками о так называемом «шахтинском деле», по которому большая группа руководителей и специалистов, работавших в Шахтинском районе Донбасса, была облыжно обвинена во вредительстве и саботаже.

В перечисленных газетных материалах легко отыскиваются и конкретные детали, которые, по нашему мнению, были взяты на вооружение Маяковским при написании концовки стихотворения. В «правдинской» передовице сообщалось, что «ряд крупнейших спецов», фигурантов дела, «был связан не только с бывшими шахтовладельцами, но и с военной агентурой капиталистических государств, Польши, прежде всего» – отсюда, вероятно, возникло обращение Маяковского к «шляхте». А в речи Рыкова руководители «заговора» были названы «мерзавцами-монархистами», то есть, как раз теми, кого прельщают «короны лучи».

Получается, что в финале стихотворения Маяковский, как он любил и умел это делать, зло поиграл словами: он напомнил якобы мечтавшим о реставрации монархии шахтинцам и их иностранным покровителям о той заброшенной шахте, в которую, как считалось, было спущено тело расстрелянного Николая II.

Если мы правы в своих предположениях, то выявленные газетные источники финала стихотворения «Император» позволяют по-новому взглянуть на соотношение чистовика и черновика этого стихотворения.

Как известно, в черновике, набрасывавшемся зимой 1928 года, Маяковский проявил по отношению к несчастному самодержцу почти небывалое для правоверного советского поэта великодушие. Он пробовал такие варианты:

  
    Я вскину две моих пятерни

    Я сразу вскину две пятерни

    Что я голосую против

    Я голосую против

    Спросите руку твою протяни

    казнить или нет человечьи дни

    не встать мне на повороте

    Живые так можно в зверинец их

    Промежду гиеной и волком

    И как не крошечен толк от живых

    от мертвого меньше толку

    Мы повернули истории бег

    Старье навсегда провожайте

    Коммунист и человек

    Не может быть кровожаден 


Однако в итоговой редакции ото всех этих милосердных строк поэт отказался, предпочтя им кровожадную концовку.

Можно предположить, что прочтя речь Рыкова и другие материалы, связанные с шахтинским делом, он ради «высокой» цели служения родной Партии с привычной ловкостью превратил свое человеколюбивое стихотворение в людоедское.

Так или иначе, но когда летом того же года в стихотворении с характерным заглавием «Вредитель» Маяковский впрямую писал о шахтинцах, то вопрос, «казнить или нет человечьи дни», для него, кажется, не возникал:

Пускай

              статьи

                          определяет суд.

Виновного

                      хотя б

                                  возьмут мишенью тира…

2.

Теперь перейдем к комментированию первой части «Императора».

Впрочем, она, как кажется, понятна почти без комментариев. Начинается стихотворение с упоминания об одном из «отмененных» самой историей новейшей России церковных праздников («то ли пасха, // то ли – // рождество»), чтобы дальше перейти к рассказу о визите в Москву «отмененного» самой историей августейшего семейства.

Грубое сравнение, использованное при портретировании царских дочерей («Перед ним, // как чурки, // четыре дочурки») используется, чтобы читатель вспомнил загодя оправдывающую большевиков-цареубийц поговорку: «Лес рубят, щепки летят» (чурки неизбежно должны быть расколоты). Сравним чуть выше в первой части «Императора»: «По Тверской // шпалерами // стоят рядовые», а также во второй части, но уже с уподоблением не людей деревьям, а деревьев – людям: «будто правит // кедров полком он».

В строках Маяковского:

И раззвонившие колокола

расплылись

                     в дамском писке:

Уррра!

слышится отзвук грибоедовского саркастического:

Кричали женщины: ура!

И в воздух чепчики бросали!

Общий же тон первой части стихотворения напоминает сегодняшнему читателю о сатирической сценке из знаменитых «Стихов о советском паспорте», написанных через год после «Императора». Отыскивается и конкретная текстовая перекличка: «Приставов // глазами // едят городовые» в нашем стихотворении; «Глазами // доброго дядю выев» в «Стихах о советском паспорте».

Как и в гимне советскому паспорту, в финале первой части «Императора» юмористическая интонация подкрашивается гневной: свита Николая II вольготно располагается «на спинах булыжных, // как на наших горбах». Вскорости булыжники (оружие пролетариата) пойдут в дело, «горбы» распрямятся, династия Романовых заодно со свитой будет сброшена с трудовых спин.

Октябрь

                из шахт

                               на улицы ринул,

и…

       разослала октябрьская ломка

к чертям

                   орлов Екатерины

и к богу –

                   Екатерины

                                         потомка.

Так Маяковский обыгрывал присказку «послать к чертям» в стихотворении 1928 года «Екатеринбург – Свердловск», используя при этом образы «шахт», гибели императора и романовских, государственных орлов (разговор о которых еще впереди).


3.

Документальная основа эпизода, описанного во второй части стихотворения «Император» такова: будучи в Свердловске в январе 1928 года, Маяковский попросил тогдашнего председателя местного областного Совета Анатолия Ивановича Парамонова о поездке на место захоронения Николая II. Просьба поэта была уважена – 28 января он вместе с Парамоновым на подводе лошадей, управляемой «исполкомовским кучером», отправился разыскивать тайную могилу. По одним сведениям – она была отыскана; по другим – «место захоронения императора в тот день так и не удалось показать Маяковскому».

То есть, несколько двусмысленной, по-видимому, оказалась уже сама ситуация, в которую попали Маяковский и его сопровождающие: нашли они место захоронения императора или нет, было, по-видимому, до конца непонятно и им самим. 

Все же поэт решил написать репортажное стихотворение, используя для этого довольно-таки сомнительный информационный повод. Однако из «репортажа» Маяковского очень трудно понять – как он сам относился к тому факту, что последний русский самодержец был казнен. Отказ от прямой оценки этого события во второй части особенно выразительно смотрится на фоне первой и третьей частей стихотворения (и черновика к третьей части), которые едва ли не для выставления «правильных» оценок и были написаны.

Можно, конечно, усмотреть почти прямую оценку всего произошедшего в заключительных строках второй части:

Лишь тучи

                 флагами плавают,

да в тучах

                птичье вранье,

крикливое и одноглавое,

ругается воронье.

Эти строки отчетливо спроецированы на один из финальных микрофрагментов первой части:

свита

         за ним

                        в орлах и в гербах

Подразумевается же у Маяковского во второй части, как представляется, не романовский двуглавый орел, а очень похожий на него одноглавый – с герба все той же Польши. В соответствии с давней традицией агитационной поэзии и политических карикатур, имперский орел в стихотворении превращается в вόрона или в ворону на черном, пиратском (вместо красного, польского) флаге: «Лишь тучи // флагами плавают».

С другой стороны, вόроны, кружащие над могилой – это давний поэтический топос, причем в строках из русской и мировой поэзии, в совокупности образующих этот топос, почти обязательно содержатся мотивы сочувствия к тому, ктό покоится в могиле.


Еще меньше проясняют авторскую позицию многочисленные подтексты, которые отыскиваются во второй части «Императора».

Начнем с наиболее очевидной реминисценции, отмеченной еще В. А. Арутчевой. В своем давнем комментарии к стихотворению «Император» она указала, что строки:

у корня,

            под кедром,

                                     дорога,

а в ней –

                    император зарыт.

«являются перефразировкой строк М. Ю. Лермонтова из стихотворения “Воздушный корабль” (1840):

  На острове том есть могила,

    А в ней император зарыт».  

Напомним, что следующие после процитированной Маяковским строки стихотворения «Воздушный корабль» (как и все это стихотворение) полны неприкрытого сочувствия к Наполеону и презрения к его врагам:

 Зарыт он без почестей бранных

    Врагами в сыпучий песок,

    Лежит на нем камень тяжелый,

    Чтоб встать он из гроба не мог.

Казалось бы, лермонтовский подтекст свидетельствует о сочувственном отношении поэта к казненному царю. Но, во-первых, Маяковский в своем стихотворении иронически подменил романтический лермонтовский «воздушный корабль» весьма прозаическим «вороньем»; а, во-вторых, скрытые цитаты из Лермонтова, абсолютно утерявшие смысловую связь с первоисточниками и выполняющие исключительно юмористическое, пародическое назначение, встречаются во многих стихотворениях Маяковского 1928 года, таких, например, как «Без руля и без ветрил» и «Лицо классового врага».

Процитируем также открыто издевательские строки из октябрьской поэмы Маяковского «Хорошо!» (1927), показывающие в наполеоновской подсветке ненавидимого и презираемого автором Керенского:

Забывши

                и классы

                                     и партии,

идет

         на дежурную речь.

Глаза

             у него

                             бонопартьи

и цвета

                    защитного

                                               френч.

Не слишком помогают выяснить, каким было подлинное отношение Маяковского к казни Николая II, и выявленные В. Лукьяниным во второй части «Императора» реминисценции из «Капитанской дочки», функция которых, по-видимому, состояла в указании на давнюю традицию борьбы «народа» с династией Романовых.         

Куда более интересной и многое потенциально объясняющей представляется нам явная перекличка микрофрагмента из второй части «Императора» со строками из поэмы Александра Блока «Двенадцать».

У Маяковского:       

Вселенную

                         снегом заволокло.

Ни зги не видать –

                                        как на злό.

У Блока:

 Разыгралась чтой-то вьюга,

                              Ой, вьюгá, ой, вюгá!

    Не видать совсем друг друга

                              За четыре за шага!

Вспомним, что в седьмой главке «Хорошо!» весь смысл «Двенадцати» едва ли не сведен к символической фигуре Христа, появляющейся у Блока в финале:

 Уставился Блок –

                   и Блокова тень

 глазеет,

                    на стенке привстав…

  Как будто

                    оба

                                 ждут по воде

 шагающего Христа.  

Мы вспомнили этот отрывок, чтобы высказать самое рискованное и, возможно, даже сомнительное предположение в этой комментаторской заметке: не служит ли в нашем стихотворении реминисценция из «Двенадцати» сигналом соотнесенности в сознании Маяковского мученической кончины Николая II с распятием Христа? Если это так, то и безрезультатные поиски могилы императора можно было бы осторожно сопоставить с соответствующим евангельским эпизодом: «Его нет здесь» (Матф. 28, 6).

В том, что мы не вовсе не правы, как представляется, убеждает образ «короны лучей» из третьей части «Императора», легко соотносимый с терновым венцом, особенно, если вспомнить один из черновых вариантов строки Маяковского о короне:

  Корону можно на лоб получить…               

Корона вместе с шахтой оказывается почти изоморфной надписи «Царь Иудейский» на кресте: царским знакам на месте казни.

Глумливое же снижение высокой параллели «Николай II – Христос» можно обнаружить в первой, сатирической части «Императора», если посмотреть на нее под интересующим нас сейчас углом. Посещение царем Москвы под этим углом воспринимается как пародийный въезд в Иерусалим, а сигналом введения «христианской» темы служит, разумеется, прямое упоминание о Рождестве и Пасхе в зачине стихотворения.

То есть, мы вновь встречаемся с механизмом автоцензуры, уже описанным нами при разговоре о черновике и беловике третьей части стихотворения. Первоначально – в своем сознании – Маяковский вольно или невольно уподобил мученика-царя мученику-Христу, но в процессе работы над стихотворением включился механизм автоцензуры, и поэт беспощадно высмеял у него же самого возникшие сакральные ассоциации.

Спустя два года этот принцип будет отрефлектирован самим поэтом в быстро ставших хрестоматийными строках предсмертной поэмы «Во весь голос»:

Но я

         себя

                    смирял,

                                    становясь

на горло

                       собственной песне. 











Рекомендованные материалы


Стенгазета

Контактное средневековье

Книга "Страдающее Средневековье" стала интеллектуальным бестселлером 2018 года. Ее тираж превысил 40'000 экземпляров —огромную, по меркам российского книжного рынка, цифру — во многом благодаря нарастающему современному феномену “книг, вышедших из пабликов”. Смотрите об этой книге видео Елизаветы Подколзиной.


Автор наших детских воспоминаний

На протяжении всей своей жизни Эдуард Успенский опровергал расхожее представление о детском писателе как о беспомощном и обаятельном чудаке не от мира сего. Парадоксальным образом в нем сошлись две редко сочетающиеся способности — дар порождать удивительные сказочные миры и умение превращать эти миры в плодоносящие и долгоиграющие бизнес-проекты.