Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

04.06.2013 | Колонка / Общество / Социология

Ухудшение «здешнего человека»

У нас бдительность коммунальной кухни возведена в ранг госполитики

При всем многообразии ветвей и уровней власти, при явных напряжениях между фракциями — общий стиль ее мне представляется абсолютно эпигонским. Так что естественно неприятие ею всех форм самоорганизации. И особенно тех, что ищут ответы на вопросы:  что реально происходит в стране? В сознании? Во власти? В центре и на местах? Как Россия относится к Западу? К самой себе?

В силу этого эпигонства было не так сложно предвидеть и возвращение круга запретов образца 1920-х — начала 1930-х. То же желание устранить любые общественные организации, измельчить все до состояния песка — а потом из этого песка лепить профсоюзы композиторов, письменников и лесников, все больше унифицируя песчинки, которые должны были различаться только ведомственной униформой.

Конкретика процесса в 1920—1930-х отлично описана историком Татьяной Коржихиной в давней уже книге «Извольте быть благонадежны!» (1997). Там документирована вся история уничтожений — от общества политкаторжан до общества филателистов.

А если вернуться в наше время, судьба каждой организации — «Мемориала», «ГОЛОСа», Левада-центра — отдельный драматический вопрос. Но за этим многообразием просматривается вопрос глобальный: «Быть или не быть обществу в России?»

На этот раз под кампанию подвели закон: она уже не выглядит произволом отдельных лиц. Формулировка «политическая деятельность» в законе абсолютно непрозрачна. Это сделано вполне сознательно — для легкости трактовок в нужную сторону.

Давно известно: чем кислее ситуация в обществе, тем с большим недоверием и подозрением относится обычный, средний человек ко всему «иному». Ко всему, что имеет тенденцию к самостоятельности, что стремится сделать общественную жизнь, труд лучше, интересней, глубже. Найти ответы, которые не видны с первого взгляда. При этом у нас, мне кажется, реальный раскол никогда не шел по тургеневской линии «отцов и детей»: раскол образованного слоя шел внутри каждого поколения. Особенно — среди тех поколений, которые становились свидетелями и участниками (зачастую — невольными) радикальных переломов в российской истории. И чем жестче был раскол, деление на «своих» и «чужих», тем яростней оживали самые простые, дремучие механизмы управления массой со стороны власти. Но при всей их простоте — они хорошо работают внутри «Большого Мы».

Сейчас вновь растет отторжение от тех, кого власть пометила клеймом «иностранный агент». Оно заботливо поощряется. И чем больше отторжение — тем громче риторика про особый путь.

…Подчеркну: «простой советский человек» — не существо особого покроя или ковки, а некое сочетание качеств, которые есть в любом индивиде. И в любом общественном организме. Так же как в любом организме дремлют многочисленные вирусы. Но если организм здоров, он с ними справляется. А если защита ослаблена,  придонные чувства и страхи, комплексы, ненависть, зложелательство подымаются наверх.

Когда страна находится на подъеме, в эпохе оживления, самоутверждения, эти придонные чувства слабеют. Когда ситуация ухудшается — они усиливаются. Хотя, если всерьез говорить (и историк мог бы привести множество конкретных примеров), успехи к России приходили именно в те периоды, когда страна не изолировалась от внешнего мира и не унифицировалась внутри, а возвращалась в мир и кооперировалась с ним, развивала внутреннее разнообразие. Это касается и взлета русской литературы, и расцвета науки, и победы в Отечественной войне.

Но это внятно историку. Не обыденному сознанию. А у нас нравы и бдительность коммунальной кухни возведены в ранг государственной политики и снабжены этикеткой закона. И делается многое для активизации этих небезопасных черт. Укореняется такая политика — медийная, образовательная, политика трактовки собственного прошлого и выбора героев, — что уже трудно надеяться, будто в сознании большинства (далеко не всех! но очень большой части!) останется что-то другое, кроме как «Сталин», «Особый путь», «Нам никто не нужен, нас окружают враги, но мы справимся».

Власть практически дает сигнал: «Россия — остров. Никто нам не поможет и никто нам не нужен». Раздражение против «горизонтальной самоорганизации» исследователей, социологов, аналитиков (тех, которые представляют общество, а не номенклатуру) четко свидетельствует: власти в своих действиях перешли некоторую красную черту.

К слову: склонность самой власти при этом учить детей и держать капиталы за рубежом никого не удивляет. Таковы странности нашего общественного устройства. По опросам Левада-центра и других социологов, до двух третей населения — ну, чуть меньше, 55—58%, — поддерживают своих лидеров, точнее — первое лицо.

И пока в стране будет примерно 60% тех, кого все это как бы устраивает, власть может не волноваться: достаточно поддерживать тот «порядок», который есть.

Деление капиталов, вывод их за рубеж, уничтожение потенциальных противников — все будет происходить за кулисами. Иногда тени этой реальности будут попадать на экран общественного мнения — но они не помешают основной картинке. И не смутят покой двух третей общества.

Какое-то время назад шел в полуприглушенной форме разговор о модернизации, о технологическом прорыве. Но, видимо, он всего лишь отражал какие-то фракционные споры наверху. Сегодня тема признана абсолютно неактуальной, и попытки предельно затруднить всем исследователям получение «иностранных грантов» — лучшее тому свидетельство.

Но, отказываясь от модернизации, власть отказывается и от перемен в человеке, в обществе, в «Большом Мы». Задевает и травмирует на будущее очень глубокие слои национальной жизни и ментальности.

Чем прочнее рамка обстоятельств, которые не поощряют самостоятельность, не поощряют инициативу, а напротив,  одобряют приспособленчество, равнодушие, умение промолчать и отвернуться,  тем эффективней и страшней все это работает на ухудшение общественного состояния. На ухудшение антропологического состояния, если так можно выразиться. Самого состава «здешнего человека».



Источник: "Новая газета", 03.06.2013,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.