Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

26.06.2008 | Архив "Итогов" / Дети / Общество

Откуда и куда бегут дети

Вранье - не только способ выживания, но и способ осмысления происходящего

Они врут. Постоянно, часто неосознанно, но чаще - вполне целенаправленно. Вранье - не только способ выживания, но и способ осмысления происходящего. Почти все говорят, что живут дома с мамой и папой, - чтобы не забирали в детскую комнату милиции (которая теперь называется "Отделение профилактики правонарушений несовершеннолетних", поэтому там нет игрушек, зато есть стальная клетка), не отправляли в спецприемник, или "Центр временной изоляции несовершеннолетних правонарушителей", не пытались определить в детдом или интернат.

Дома, впрочем, они иногда действительно живут. То есть поболтаются месяц-другой, а потом, когда становится совсем невмоготу, - опять на улицу. А для кого-то дом - это только место, где пьянствуют родители и хранятся теплые вещи.

Поэтому к началу зимы туда надо наведаться за шубой и лучше под утро, когда родители спят и можно забраться в окно, переодеться и опять исчезнуть до следующей смены времени года. Но, пожалуй, большинство - те, кто бегает всегда и отовсюду: от родителей-пьяниц - на улицу, которая оканчивается интернатом, из интерната - домой, из дома - опять на улицу (но уже с умением, чтобы сразу не поймали), а от голода и холода обратно домой. После чего начинается следующий круг. Многие попадаются по недоразумению, некоторые - по неумению, потому как еще не научились избегать неприятностей. Остальные - потому, что всех неприятностей избежать не удается.


Остановка первая: милиция
 

Детская комната на Ленинградском вокзале - по всем показателям лучшая в Москве. Здесь сделан ремонт: клетку перестроили так, что повеситься теперь почти невозможно. Здесь работает хороший человек - 25-летний старший лейтенант Лена, педагог по образованию, мастер спорта по прыжкам с парашютом. Начальником тоже хороший человек: Алексей Владимирович Крючков, который хочет уволиться из милиции и создать "пансионат семейного воспитания детей-сирот и центр социальной реабилитации несовершеннолетних", то есть приют для тех, кого он сейчас по долгу службы сажает в клетку. Как-то в третьем часу ночи, вернувшись с объезда мест работы малолетних проституток, мы ударяемся в воспоминания о собственных побегах из дому. Алексей Владимирович бежал в возрасте 11 лет, прочитав "Хижину дяди Тома" и решив освободить негров в Африке. Добирался поездом от Мурманска, и пойман был только при попытке пробраться на пароход, уходивший из Севастополя в Александрию.

Пробегал в общей сложности с неделю, что по тем временам была большая редкость: работала беспощадная система по борьбе со всякого рода бродяжничеством. Теперь от той системы остались только детские комнаты да приемники.

Отделение профилактики правонарушений несовершеннолетних функционирует в зависимости от Лениного графика - если она на работе, значит, детей на вокзале отлавливают, оформляют и распределяют. Нет Лены - нет и облав, только милиционеры гоняют ребят, норовящих поспать в видеозале. Ленины любимые милиционеры - те, которым "напоминать ни о чем не надо - сами приводят", - волокут в детскую комнату всех детей и подростков, замеченных без взрослых.

- А мы нарушили что-то, что ли? - из клетки интересуется 16-летний зеленоградец Коля, задержанный вместе со своим 14-летним приятелем Женей.

- В принципе, да, - отвечает Лена. - У нас такой порядок, что на железной дороге детям без родителей находиться не положено.

- А мне уже 16.

- Уже 16? - удивляется Лена и сразу находится. - До 18 запрещено.

Старший лейтенант уверена, что это действительно так. Она ссылается на "Правила безопасности граждан на железнодорожном транспорте". В "Правилах", утвержденных Министерством путей сообщения СССР в 1987 году, нет ни слова о том, что самим детям запрещено путешествовать без взрослых. Но в самой лучшей детской комнате, как и во всех остальных, представления о законе туманные. Здесь задерживают детей, не имея на это права (в законе сказано, что несовершеннолетних можно задерживать только в исключительных случаях, то есть если они подозреваются в совершении тяжких преступлений), обыскивают их без санкции и без понятых, отбирают личные вещи.

Перед тем, как поместить очередного задержанного в клетку, где он проведет весь день на жесткой скамейке без еды и питья, Лена заставляет его выложить содержимое всех карманов, которое затем сортируется в кучки - разрешенную и запрещенную.

К концу смены Лена, не утруждая себя юридическими сложностями вроде оформления изъятия имущества, свалит в ящик очередной улов запрещенных предметов: десяток пачек сигарет, дюжину зажигалок, пару бутылок пива, два-три ножичка, иногда отвертку или гаечный ключ. При этом каждого задержанного почему-то заставят подписать "объяснение".

Вот, например, объяснение 12-летнего Дениса Трусова: "На учете в милиции, у нарколога не состою. В приемнике-распределителе не был ни разу. Отношения в семье хорошие, из дома не уходил. Фанатом "Спартака" я являюсь 2 года. На матч ездил 1 раз. Как знак отличия я ношу шарф и повязку с эмблемами "Спартака". В нашей компании болельщиков около 40 человек. Мама не возражает по поводу наших увлечений. Сегодня мой брат Евгений и наши друзья Синицин Саша, Мысин Володя, Шабанин Паша отправились в Сокольники за билетами на футбольный матч и на Черкизовский рынок - покупать шарф Синицину. На рынок мы съездили, а в Сокольники нет, так как по таксофону узнали, что билетов уже нет. О нашей поездке мама ничего не знает. С моих слов записано верно и мною прочитано". А вот объяснение 11-летнего Евгения Трусова: "Собъяснение моего брата Трусова Дениса полностью согласен. Правила дорожной дороги изучил. Я понял, што недопустимо находится на железно дороге без надзора радителим. Написана сабственоручно".

Пятерых малолетних представителей подозрительной болельщической группировки продержали несколько часов и, вымучив у каждого объяснение, отпустили. Это потому, что они из Зеленограда, а значит, москвичи. Согласно каким-то ведомственным правилам, детская комната москвичей отпускает, а иногородних отправляет в приемник. Подростков вплоть до 18 лет забирают в приемник, если у них при себе нет паспорта. Если есть паспорт, который теперь можно получить с 14 лет, - отпускают. И все эти дурацкие действия означают лишь то, что Отделение профилактики правонарушений несовершеннолетних - зачастую первая остановка на пути тех детей, которые оказываются на улице.

Ближе к вечеру остаются именно они. Анжела (имя изменено), 17-летняя лесбиянка, регулярно сбегает из своего северного города из своей как будто вполне благополучной семьи. Поездит-поездит автостопом - и вернется.

На жизнь зарабатывает тем, что помогает старшим товарищам продавать наркотики. Ее сегодняшняя соседка по клетке, 14-летняя Катя из Павловского Посада, уже год работает у тети Нины на Курском вокзале, которая "сдает" Катю вместе с 27-летней Светкой. Светка делает минет, а Катя делает "другое". Рассказывая об этом, краснеет, прикрывает ладошкой рот, как маленькая, и кокетливо хихикает, как большая. Тетя Нина - сутенерша непрофессиональная, ей надо только, чтоб девчонки водку и закуску поставили, а денег она не требует. За два часа с клиентом, говорит Катя, они со Светкой получают 400 рублей (Алексей Владимирович говорит, что она наверняка врет: получают половину, а то и меньше). Клиенты нормальные, не обижают и не бьют, "только один раз, когда Светка сильно пьяная была, ее отрезвляли". Собственно, этим-то клиенты и отличаются выгодно от родителей, точнее от отчима, который и обижает, и бьет. Катя все же время от времени возвращается домой на несколько недель, потому что очень переживает за "мамку", которая, впрочем, тоже пьет и дерется.

В следующую Ленину смену контингент для приемника подбирается несколько иной: девятилетний Дима, у которого есть мама в Туле и бабушка в Софрине. Бабушка, говорит Дима, знает, "что я ездию, бутылки собираю". Шестнадцатилетняя Лена - из Химок, поэтому ее готовы отпустить, но она сама просится в приемник. "Родители очень строгие", - объясняет она мне. То есть отец бьет. Они, правда, три месяца назад сказали ей в пылу ссоры, что она усыновленная, и даже документы показали. Но бегать она начала раньше - года полтора назад, в начале девятого класса. Школу так и не закончила, хотя была отличницей. Очень хочет быть милиционером или охранником - "все, что с пистолетом, мне нравится". Но без аттестата никуда не берут. Проституцией заниматься категорически не хочет. Домой - тоже. А в приемник "если заберут, то на 30 дней", - говорит она с надеждой.

Сестры Маша и Вера, восьми и девяти лет, наоборот, хотят домой, а не в интернат, в котором они, по Машиным словам, "уже почти давно", то есть с прошлой весны.

- А мама пьет?

- Нет, - решительно отвечает Маша. - Она у нас всегда разрешения спрашивает. Мы ей всегда разрешаем.

- Иногда только не разрешаем, - уточняет Вера. - И то, она бутылку купит и тянет.

- Целый день или целый вечер?

- Целый день.

- А потом пьяная бывает?

- Нет, никогда, - отвечают хором.

- Просто спать ложится?

- Она, когда выпьет, она ляжет спать, протрезвеет и пойдет куда-нибудь.

Это отвечает младшая Маша. Она вообще держится молодцом и подбадривает свою раскисающую сестру. Но Вера все равно ревет, не утирая слез и соплей с чумазого, но бледного до прозрачности лица. Я сажусь на корточки около дивана и обнимаю ее, она льнет ко мне, сползает с дивана ко мне на руки - как большинство интернатовских детей, она маленькая и выглядит лет на шесть. Я приговариваю, что зря она боится, что люди здесь очень даже добрые и ничего плохого ей не сделают. Вот и я вру. Когда Вера успокаивается, я сажаю ее на место. Она смачно ругается. Я отряхиваю со своей куртки вшей.

Через пару часов детей увозят в приемник. Их много, с двух вокзалов - Ленинградского и Ярославского, и в суматохе из милицейского УАЗика забывают выгрузить Верин и Машин пакет с игрушками.


Остановка вторая: приемник-распределитель

 В приемнике-распределителе на Алтуфьевском шоссе возмущаются, что УАЗик привез так много детей: шестеро, а ведь дело к ночи, а их еще надо всех оформить. Да и вообще день был тяжелый. В комнате с клеткой для детей сидит в офисном кресле за огромным столом с допотопным телефонным пультом женщина-капитан с химической завивкой. Раздвинув ноги в стоптанных замшевых босоножках, она то склоняется над столом, то откидывается в кресле и все время кричит на кого-то по телефону. Предмет разговора: сегодня уже второй раз за последние четыре дня привозят мальчика 13-ти лет, сбежавшего из туберкулезного санатория. В этом санатории он живет уже больше двух лет. Мать его умерла, тетка, у которой на руках 22-летний парализованный сын, заниматься племянником не может. В прошлый раз его передали органам опеки по месту прописки, потом доставили обратно в санаторий - но привезли опять в приемник. Тут, как милицейская сирена, начинает орать телефонный пульт. Минут десять женщина-капитан пытается его перекричать, пока наконец Юра Туркин с Ярославского вокзала не подсказывает ей, что надо отключить весь пульт.

Этот Юра Туркин как раз и привез шестерых детей. Он любит сюда ездить, потому что у него с капитаном, которую, оказывается, зовут Елена, симпатия. Они приступают к оформлению детей и очень стараются не отступать от правил.

Вот тут-то как назло и всплывает пропавший пакет с игрушками - но его, конечно, не вернешь. А потом еще незадача: милиционеры приводят какого-то мальчишку с Киевского вокзала. Выясняется, что ему, во-первых, 18 лет, во-вторых, он живет рядом с вокзалом и шел в магазин. А в взяли его за то, что он "кавказской национальности". Видимо, по этой же причине и оставляют на ночь.

Между тем в клетке туберкулезник сообщает остальным, что в приемнике бреют наголо. Лена, мечтавшая провести 30 суток вдали от родителей, начинает нервничать. Но ее успокаивают более опытные сокамерники: бреют только вшивых.

В клетке 10 детей, от 8 до 16 лет. У клетки два лейтенанта с автоматами Калашникова делятся впечатлениями о тех, кто в загоне: "Кажись, этой вот белобрысый понравился". - "Белобрысый-то худой такой, а жрет все время".

Из клетки по одному выводят к капитану Елене - оформлять. Юля в розовой куртке говорит писклявым голоском, явно косит под дебилку. Диктует адрес: "Курская область, город Дзержинск, дом 2, квартира 4". Затем, улучив момент, шепчет мне: "Я из интерната сбежала". - "Почему?" - "Избивали". - "Учителя или ученики?" - "Учителя". Говорит, что ей 12 лет, что убегает впервые. Может быть, это тоже заученное вранье, рассчитанное на журналиста.


Остановка третья: благотворители

Олег Зыков, президент фонда "Нет - алкоголизму и наркомании" (НАН) и один из видных активистов движения за права ребенка, точно знает, что и как надо делать с безнадзорными детьми. Нужна система. "Весь мир уже решил эту проблему путем ювенальной юстиции, - говорит он. - Это когда суд судит не ребенка-правонарушителя, а ребенка в опасности". То есть, если перед судом предстает ребенок, ворующий, чтобы выжить, то суд присудил бы его, например, к участию в какой-нибудь реабилитационной программе для безнадзорных детей. Ребенок сходил бы, скажем, в поход с другими "трудными" сверстниками, а вернулся бы вдохновленный, дисциплинированный и вместе с мамой и социальными работниками стал бы восстанавливать связи в семье, и потом все жили бы долго и счастливо.

Для такой системы нужны: вместо старлея Лены, сажающей детей в клетку, и органов опеки, помещающих их в интернаты и лишающих родителей прав, - социальные работники, которые занимались бы уличными детьми и их родителями, восстанавливая отношения между ними.

Вместо интернатов и детских домов - реабилитационные центры, где ребенок мог бы прийти в себя прежде, чем вернется домой или отправится в приемную или опекунскую семью. Соответственно нужны приемные и опекунские семьи, которых пока крайне мало. Ну и вместо существующих судов нужны совсем другие суды.

Зыков и его соратники пытались создать подобную систему. У фонда НАН есть 12 уличных социальных работников, которые занимаются детьми в Юго-Западном округе Москвы. Еще 12 человек работают с семьями: выяснилось, что у 65 процентов уличных детей сохраняются контакты с семьей, а еще 10 процентов готовы попытаться их наладить. В 25 случаях удалось восстановить семью - в первую очередь благодаря тому, что мать вовлекли в группу анонимных алкоголиков, тоже при НАНе. Неудач, разумеется, гораздо больше, но их не подсчитывают. Еще есть один приют, "Дорога к дому", существующий уже шесть лет. Там 35 мест, максимальный срок пребывания - шесть месяцев. Предмет особой гордости - то, что за последние девять месяцев не отдали ни одного ребенка в интернат. Еще есть бывший детский садик около метро "Профсоюзная", отданный фонду под реабилитационный центр. Он, правда, еще не начал работу. И еще есть попытки, пока не очень удачные, наладить работу социальных работников в двух судах. Вот, собственно, и все. Между тем, согласно докладу российских неправительственных организаций в Комитет ООН по правам ребенка (этот документ был подготовлен в качестве комментария к официальному докладу России о реализации подписанной нашей страной Конвенции о правах ребенка), количество беспризорников в стране - от одного до четырех миллионов.

У большинства людей, так или иначе озабоченных судьбой безнадзорных детей, не такой системный подход, и их деятельность возмущает Олега Зыкова: "Некоторые общественные организации занимаются тем, что кормят детей на улице. Это крайне вредно. Тем детям, которые уже адаптировались на улице, они не нужны. А тем, которые еще не обжились на улице, они помогают адаптироваться".

В Москве, впрочем, таких организаций немного. Зато в Петербурге, по мнению координатора проекта "Уличные дети" Александра Цехановича, организации, которые кормят детей, подлечивают их, выводят вшей, гнид и чесотку - охватывают практически всех "беспризорных".

У этих последних бывают даже отработанные графики: утром успеть поесть "у Рикардо" (так зовут директора христианского центра), помыться и приодеться в центре "Лазарет" (можно оставить свою одежду, чтобы ее постирали), там же взять талон в социальную столовую, а потом - к "Врачам мира" провериться на чесотку и пообщаться. Некоторые приходят в "центр дневного пребывания", где и пребывают весь день. Какая-то перевернутая жизнь: днем - дом, забота, уют, еда и тепло, вечером - улица, люк, чердак. Это, конечно, ужасно, но пока еще никто ничего лучшего для этих детей не создал.

Вот питерский христианский центр на улице Расстанной, который образовался в результате слияния центров "Радуга надежды" и "Новая жизнь" и куда дети приходят на день: умываются, едят, поют псалмы и занимаются школьными предметами. По ходу дела социальные работники пытаются разговаривать с детьми - о том, что им хорошо бы вернуться домой, пытаются встречаться и разговаривать с родителями - о том, что им надо бросать пить. Кое-кого удается устроить в школу, кто-то даже ходит. Часто приходят бегунки из детдомов. Их возвращают в детдом. "Мы ничего не можем поделать, - говорит директор центра Вера Журавлева. - Они принадлежат государству".

Валера и Денис, 11 и 13 лет, приходят в первый раз. Моются, бреются (голову не мыли два месяца), получают новую одежду и обувь. Валера, который постарше, говорит Вере Журавлевой, что живут они "дома".

"Точно?" - "Точно". - "Точно-точно?" - "Ну да". - "А кто у тебя еще дома?" - "Сестра".

Выясняется, что, в общем, так оно и есть. Мальчишки, знакомые еще с младших классов, года два назад оказались в одном интернате: обеих пьяниц-матерей лишили родительских прав. С полгода назад Денис из интерната сбежал - домой. Там жить можно, особенно когда дома бабушка и мамин дядя Вова - не пьет и никого не бьет (это случается, если он не работает). Спустя пару месяцев Валера, тоже сбежавший, сманил Дениса к себе в коммуналку, где они прописаны с мамой и где есть отдельная комната. Еще через пару месяцев до них добежала Валерина сестра. Ночевали все в коммуналке, но жили на улице. Когда познакомились с другими детьми, узнали, что есть места, куда можно обратиться за помощью. Вот и пришли.

Пока они полны надежд: собираются в школу ходить и даже решают съездить к Денису, чтобы сообщить его бабушке о своих успехах.

Мы долго идем по Крестовскому острову через бесконечные пустыри и дворы, пока не доходим до полуразвалившейся пятиэтажки. Открывает дверь бабушка в халате цвета и кондиции половой тряпки. Она немедленно начинает говорить, что на Дениса уже плюнула и бегать искать его больше не собиралась. Говорит она спокойно и грустно, а Денис на всякий случай прячется за вешалкой: видно, дерется здесь не только дядя Вова. Потом выходит мать, в таком же халате, с ссадиной на носу и взъерошенными волосами, стриженными, видимо, чьей-то нетвердой рукой. Жалуется, что сын - прогульщик, а ее из-за этого лишили родительских прав. Через некоторое время мальчишки собираются нас провожать. Денис спрашивает, можно ли выйти на улицу без свитера. "На улице эпидемия гриппа, Денис", - строго предупреждает бабушка.

На следующий день она все же приходит в христианский центр побеседовать с социальным работником. Говорит, что хотела бы оформить опекунство, но ей отказывают, потому что нет отдельной от дочери жилплощади.

Будет, когда дом снесут. Но когда еще его снесут? А пока она готова помогать Денису оформляться в школу. Вот только пусть этот Валера идет жить к себе домой - за двоих она ответственность брать не будет.

Да и за одного, наверное, не будет. Если кто-то готов нести ответственность за них обоих, то только они сами.


Прогноз неблагоприятный

Выслушав мой рассказ про Валеру и Дениса, директор медицинского социального пункта "Лазарет" Алексей Сырцев говорит, что, во-первых, история вполне типичная, а во-вторых, "в целом прогноз неутешительный. У 90 процентов шансов адаптироваться в более или менее нормальный социум нет, или их очень мало. Мы наблюдаем тех, с кем работаем с 92-го, некоторым уже по 22 года. Наиболее благоприятный вариант - если они заведут какую-никакую семью, хотя бы года на два-три, будут жить не на чердаке и работать на какой-то малоквалифицированной работе". Шансы так малы, говорит Сырцев, потому что "нет системы призрения, а лечить отдельные симптомы бессмысленно, хотя мы этим и занимаемся".

В "Лазарете" никого не перевоспитывают. Мальчишка, которого сегодня на наших глазах выставили из христианского центра за то, что он ругался матом, лежит на диване - у него температура. Здесь больше ребят постарше: "Лазарет" собирается расширить возрастные рамки до 25 лет, в основном - чтобы помогать выпускникам детдомов.

Вот, например, 22-летняя Лена, которая приходит сюда с четырехлетним сыном Витей. Она говорит мне, что у нее "дом есть, ванна есть, но нет работы". Выпускница сиротского интерната, она получила комнату, ее даже трудоустроили - но потом родился Витя.

Сейчас, правда, все налаживается, потому что у нее есть Толя, которому 52 года, он "бывший профессор, врач-психофизиолог, теперь он штукатур-маляр, кафель ложит". Он ее кормит.

Алексей Сырцев смеется: врач-психофизиолог - это фантазия, вероятно, впечатлили корешки книг в его кабинете. Кормит Лену с Витей не мифический Толя, а социальная столовая. А комната у Лены действительно есть, только нет умения в ней жить. Есть умение стоять на улице с ребенком и с протянутой рукой - так она и попала в "Лазарет".

Здесь все про всех знают. Знают, кто проститутка, а кто - сутенерша. Знают, кто на прошлой неделе пролез между прутьями решетки на окнах и украл факс. Знают, кто мог бы жить дома, но не хочет, несмотря на более или менее нормальную ситуацию в семье (бывают такие странные дети, страдающие дромоманией - непреодолимой тягой к бродяжничеству). Но таких немного. Большинство - обыкновенные искалеченные дети обыкновенных пьяниц.

Сегодня звезда "Лазарета" - 17-летняя Аня. Она пришла с двухмесячным щенком, которого теперь собирается отвезти домой, то есть к родителям. Родители живут за городом. Раньше была трехкомнатная квартира на Невском, но еды уже тогда часто не было, приходилось добывать самой. Лет в 12 попала в приют, но потом приют закрыли, и Аня опять оказалась на улице. Потом было счастливое время, когда 13 человек жили "на хате" - в квартире, хозяин которой якобы разрешил им поселиться. "Только часто приезжали менты, били и забирали в ментовку". Позже жили на чердаке на улице Марата. "Тоже приезжали менты, били по спинам, кого по почкам.

Мой брат один раз не успел встать, так его ботинком - лицо расквасили". После чердака Ане удалось попасть в христианский приют, где ее даже устроили в седьмой класс вспомогательной школы - она учится уже вторую четверть.

"Я раньше думала, что, как исполнится 18 лет, если у меня в жизни ничего не получится, возьму и повешусь. Потому что бомжом ведь жить не хочется - они страдают, у них язвы всякие". Когда попала в приют, решила, что, может, все и обойдется, хотя и тут не все гладко: один раз уже выгоняли за то, что пришла пьяная, но потом пустили обратно. "Они говорят, что хотят, чтобы я закончила школу. Но я им не верю - когда 18 исполнится, все равно пошлют. Люди говорят, а потом не делают - понимаете?"



Источник: "Итоги", №27, 1999,








Рекомендованные материалы



Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.


«У» и «при»

Они присвоили себе чужие победы и достижения. Они присвоили себе космос и победу. Победу — особенно. Причем из всех четырех годов самой страшной войны им пригодились вовсе не первые два ее года, не катастрофическое отступление до Волги, не миллионы пленных, не массовое истребление людей на оккупированных территориях, не Ленинградская блокада, не бомбежки городов. Они взяли себе праздничный салют и знамя над Рейхстагом.