Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

06.09.2007 | Общество / Религия

Исповедь на плаву

Будни передвижного окормляющего устройства

   

Православная церковь все чаще использует передвижные храмы для духовного окормления людей, живущих в районах, удаленных от храмов приходских. В Волгоградской епархии действуют уже три плавучие церкви. Одна из них, носящая имя святого Иннокентия, гуляет по Дону восьмой год.


I.
Станица Донская погружена в глубокий послеобеденный сон. Жара стоит такая, что на улицах нет никого, даже курицы в тень попрятались. Я долго заглядывал через заборы, высматривая кого-нибудь, кто показал бы мне дорогу к блуждающему храму. Наконец заприметил сидящего на скамейке седоусого дедушку.
— Уважаемый, говорят, где-то здесь на днях церковь пришвартовалась, вы ее не видели?
— Не, чего мне в ей делать, я для этой возни слишком старый. Всю жизнь без попов прожил, что уж теперь-то... Ты спроси у магазина, может, там кто знает.
На железных дверях магазина висит написанное от руки объявление: «Прибыла плавучая церковь, стоит у насосной станции». Спрашиваю у молодого мужика в растянутой майке дорогу, он отвечает:
— Где-то в той стороне, я сам не видел. Чё мне там делать, я сто лет назад еще покрестился.
Обогнув кирпичные сараи насосной станции, я вышел на берег Дона и сразу увидел сверкающий серебром крест плавучей церкви святого Иннокентия. Обычный дебаркадер, на крыше которого сооружена обитая железом глава, а на корме висит ряд медных колоколов. Рядом с церковью раскинулся небольшой песчаный пляж, на котором отдыхает местное население. Девицы пионерского возраста заливисто исполняют песню «Этой ночью будет гладко, я люблю тебя так сладко». Рядом колдыряют три мужичка, до меня доносятся обрывки разговора.
— Толь, не тронь маму, это ж святое.
— Святое вон там плавает, а твою маму...

II.
По деревянным мосткам я поднимаюсь на палубу «Святого Иннокентия». На дверях храма висячий замок, рядом записка «В церкви не курить, не купаться, рыбу не ловить». Из круглого иллюминатора доносится могучий храп. Я постучал в окошко: «Отец Геннадий дома?» Храп смолк и раздался крик: «Команда, подъем, гости приехали!» Из задней двери дебаркадера появилась заспанная команда сего богоспасаемого плавсредства: священник (он же капитан) Геннадий Ханыкин, псаломщик Сергей, матрос Андрей и его сын юнга Саша. Матрос, правда, был совсем плох — дыхнул перегаром, простонал что-то невнятное и тут же снова рухнул на койку. Отец Геннадий пригладил бороду, надел темные очки и официально прокомментировал:
— Вчера у нас случилась беда. Андрей вечером вышел на палубу, и его заметили местные, они на берегу день рождения праздновали. Пригласили нашего товарища к столу и накачали двадцатипятирублевой водкой, теперь он очень болеет.
Мы сели за стол в трапезной (она же кают-компания) и обсудили планы на вечер. Службы сегодня не предполагалось, потому что за малолюдностью прихода служить здесь принято лишь по праздникам и воскресениям. Отплытие в ближайшие дни также не планируется, поскольку судно утратило всякую подвижность — неделю назад «Святой Иннокентий» умудрился попасть в бурю на Цимлянском водохранилище. Волна бросила церковный буксир на камни, и теперь он находится на ремонте, а храм дожидается его возвращения на якоре.
— И чем же вы занимаетесь? — спросил я у батюшки.
— С утра рыбку ловим, а потом купаемся и снова спать, потому что днем в такую жару ничего другого здесь делать невозможно. А вечером, как стемнеет, у нас будет крестный ход на палубе. Это мы постоянно делаем, без посторонних, для собственной безопасности. Мы же все-таки путешествующие.
Далее отец Геннадий рассказал о том, что плавает по Дону с 1998 года, когда купил у плавстройотряда подержанную баржу на деньги, выделенные международным благотворительным фондом «Церковь в беде». Одно время он был настоятелем всех плавучих церквей Дона, но потом отказался от хлопотной должности. Отцу Геннадию доводилось жить и в Москве, и в Липецке, и в Волгограде, но все это «муравейники». Оказалось, что по-настоящему душа лежит толь­ко к неспешной жизни плавающего священника. Ежегодное путешествие по Дону начинается весной и продолжается до самого конца навигации. А зимой церковь стоит на приколе в небольшом донском поселке в качестве обычной приходской церкви, и по выходным в ней служит батюшка из Волгограда.
— У меня вся семья церковная. Прадедушка вообще подвижником был, отшельничал, в лесной землянке спасался под Тобольском. Здесь тоже есть некая доля отшельничества, потому что тишина и покой на реке удивительные. Но в основном мне приходится заниматься миссионерской работой, пробуждать людей. А без церкви невозможно людям рассказать, чем хороша вера,— только на исповеди, на литургии люди начинают понимать, что это такое. Поэтому сюда, в селения, где храмов не было даже до революции, и приходит наша церковь, чтобы показать людям, что можно жить и другой жизнью, общаться с Богом. И мы пытаемся рассказать о том, что с Богом-то вот как хорошо: попроси у Него — Он всегда поможет. Люди вдруг начинают чувствовать, что их молитвы этот мир создают. Знаете, самое хорошее время для бесед на эти темы наступает после вечерних молитв, в тишине, когда мы выходим на палубу и неспешно общаемся. Вот тогда и потолкуем, а сейчас поедем к колодцу воды набрать, заодно зайдете в магазин, купите болящему матросу пива, а то мне как-то сан не позволяет.

III.
Мы спустились на сушу, сели в стоявшую рядом «Ниву» отца Геннадия и отправились пополнять запасы пресной воды. Станица, через которую мы ехали, оказалась большой и совсем не такой безлюдной, как чудилось в полдень. По дороге батюшка рассказывал о своих сложных отношениях с аборигенами этого берега.
— Народ здесь запущенный, ленивый. Они считают себя казаками, а стало быть, у них образ жизни должен быть такой беспечный, размеренный. Тут ведь хоть и вовсе не работай, Дон людям все дает. Полчаса посидел, наловил плотвичек на обед — с голоду не помрешь. Они даже курей рыбой кормят. А женщины их тем временем по домашнему хозяйству горбатятся без продыху. Казак считает, что это позор, если он пойдет каяться, — он сам себе бог. Случается, говорят мне: «Еще раз придешь — в лоб дам». До ближайшей церкви семьдесят километров, но если на службу человек двенадцать соберется, уже неплохо. Беженцы из Азии приходят и то чаще, чем местные. Хотя, разумеется, не в числе дело. Вот был у меня случай, крестил я неподалеку од­ного человека, точно зная, что он бандит. Потом он пришел ко мне спустя шесть лет, и я вам скажу, что до этого я не видел, что такое исповедь настоящая. Как он каялся и кем он стал — теперь это замечательный православный, честно трудящийся человек. Это случай, конечно, редкий, но очень меткий, ради таких чудес и стоит работать.

IV.
На борту нас поджидал болящий Андрей. Он нетерпеливо вцепился в бутылку «Балтики», перевел дух и наконец заговорил, словно продолжая оборванную фразу:
— ...и меня пригласили в гости. А поди откажись: «Ты что, с деревенскими пить не хочешь?!» Очень хорошо посидел. Не-е, люди нормальные. Только одного там замкнуло, всё понты на меня наводил, драться кидался. Но его угомонили быстро. Серег, я умираю.
— Не умирай, а то чего ж я тебя вчера спасал! — отзывается белокурый псаломщик Сережа. — Не помнишь, как с трапа свалился?
— Я упал с трапа? А ты меня вытащил? Ну и что, какой моряк с трапа не падает!
— Трезвый, Андрюш, не падает.
— Не, Сереж, это моряк ненастоящий.
— А вот тебя корреспондент послушает и напишет: «Как ни прискорбно, в нашей церкви не изжит еще отвратительный порок пьянства».
— Но я-т не священник, я ж матрос! Настоящий!
— А люди скажут: каков поп, таков и приход. Если у них пьяная матросня на паперти разбросана, то чего же вы ожидаете увидать внутри сей несмиренной обители...
Андрей вдруг громко хихикает, вспомнив что-то из вчерашнего увольнения на берег.
— Представляешь, а мне одна кобыла местная говорит: это вы у них в лавке церковной бижутерией торгуете? Подарите мне цепочку серебряную, а я вам за это ну прямо все, чего ни пожелаете, ага. Дикий народ.
Благоразумный псаломщик Сергей отправляется на камбуз — пора варить суп. Чистит картошку и рассказывает:
— Я и сам семинарию оканчивал — мог бы служить, но не хочу пока, ответственность большая. Я теперь с неверующими общаюсь, только если это друзья детства, а иначе какой интерес? Слушать, как они матом ругаются? Про жизнь разговаривать? Чего про нее разговаривать, когда и так все ясно.
На двери Сергеевой кельи висит бумажка с аккуратно выписанной цитатой: «Если кто живет в каком-либо месте и не приносит плода, свойственного этому месту, то самое место изгонит его вон, как не приносящего плода, требуемого местом».

V.
Вечером отец Геннадий принимал дорогого гостя. В сумерках на борт поднялся мужчина средних лет по имени Юрий Николаевич, местный правоохранительный авторитет, в свое время три года проработавший шерифом в Америке (затянувшаяся командировка по обмену опытом), а сейчас преподающий в милицейской академии Волгограда. В Донской у него подсобное хозяйство: 15 кур, петух, 10 кошек и две собаки. Он один из самых активных прихожан церкви св. Иннокентия на этом побережье. На палубу выносится стол, на столе появляются ведерко вареных раков и пять бутылок кагора. Батюшка поднимает бокал.
— Посмотрите вокруг, какая здесь красота, какое умиротворение! Что еще человеку желать? Разве только того, чтобы этот момент длился дольше, потому что он нам раскрывает са­мую сущность мироздания. От всех мирских сует мы сейчас освобождены, так давайте выпьем за то, чтобы это удивительное единство Бога и человека хотя бы в данный момент все мы ощущали. Юрий Николаевич, какие твои желания? Хочешь глотнуть винца — пожалуйста, хочешь рыбу половить — тоже пожалуйста. А можешь и совместить, все благословляется.
Наконец отступает жара. Громкие голоса на пляже уже стихли; слышно, как стрекочут цикады и плещется в реке рыба. То, что мы находимся не просто на пришвартованном корабле, но еще и в церковной ограде, так же удивительно, как и то, что это не просто храм у воды, а еще и настоящий корабль. Юрий Николаевич с удовольствием рассказывает истории из своей заморской практики, более всего удивляясь контрастам казацкого и американского мироустроения.
— Мне там у них временами так тяжело делалось, не передать. Ведь все наоборот, у нас день — у них ночь, вот так проснусь по привычке в четыре утра и смотрю в окно. А там лампочки разноцветные мигают. А я сижу, чуть не плачу и думаю: Господи, спаси мою душу грешную! Мне бы только домой вернуться, я и жене сразу перестану изменять, и вообще заживу по-новому. А потом вернулся. Выхожу в Шереметьево из самолета, а вокруг снег, грязь, таксисты эти хищные носятся. Я снова прослезился и думаю: Господи, наверное, я погорячился. Заживи тут по-новому, когда глаза у всех такие дикие и никто не улыбается. А вот в Америке улыбаются все. Наступишь кому на ногу, а он у тебя прощения просит. Только ж это все ненастоящее, а у нас хоть и глядят, как звери, но зато по-честному! А потом американские шерифы приехали в Волгоград с ответным визитом, пятьдесят человек из разных штатов. И я их принимал вот тут у себя, батюшки, что творилось! Икру они жрали ведрами, пили, плясали — все как у нас положено. Знаете, что их больше всего поразило? У вас, говорят, многое можно себе позволить, вы свободные люди! В Америке бычок поди брось под ноги, сразу штраф впаяют. А здесь — да бросай ты его куда хочется, а можешь мордой спать в салате, никто тебе слова не скажет! Наша донская земля вольная.
Отец Геннадий подливает кагору и отвечает веселым добрым голосом:
— А я вот так хоть всю ночь готов с вами сидеть, Юрий Николаевич, и все в свое удовольствие. Потому что жизнь во Христе — это сплошная радость. Я ничего не делаю по обязанности, а все потому, чтоб самому порадоваться и других порадовать. Если человек унывает, значит, он не вполне христианин. А нам тем более нечего унывать, у нас еще три бутылки вина остались. Я, признаться, люблю это дело, потому что вино, я считаю, — это идиллия. Моя матушка, бывает, ругается, но я, как домой приеду, всегда с порога: «Матушка, а почему же у нас вина нету!» Вином не перепьешься, оно располагает к тому, чтоб человек чувствовал себя хорошо, к общению. Юрий Николаевич, почему не до дна? Вы что, хотите сказать, что вам не хорошо? Вам у нас не идиллия? Или вы, может, к ней не приспособлены?
— Я, батюшка, приспособлен к тому, чтобы ночью спать, как Господь располагает.
— Та-ак. Значит, не останешься? Ну, спаси Христос. Только последнюю чтоб до дна!
Вернувшись с проводов, батюшка вновь сел за стол и налил мне и себе по полному стакану (остальная команда уже давно спала).
— А теперь, Александр, давай с тобой разберемся, кто ты есть и что душу твою тревожит.

VI.
Разговор затянулся далеко за полночь. Я бы сказал, что по некоторым принципиальным вопросам мы с батюшкой не смогли выработать общую точку зрения. Такое, знаете ли, случается и с самыми обаятельными собеседниками, и с самыми старыми приятелями: разговор случайно сползает на скользкую тему вроде национального вопроса или бытовой демографии. И неожиданно понимаешь, что с этим милейшим человеком у тебя не то что приоритеты, а сами представления о добре и зле изрядно разные. И совершенно непонятно, как дальше продолжать беседу в цивилизованном русле. Поэтому где-то на исходе третьей бутылки он прищурился и сказал:
— У меня характер боевой, здесь все это знают. Вот я сейчас тебя приподниму да как шарахну об стол, чтоб не повадно было вступать в спор с духовной особою!
По счастью, мы сговорились выяснить правду посредством бескровного армрестлинга. Могучей десницею отец Геннадий сдвинул со стола посуду и разгромил меня в полную капусту. Потом сказал:
— Так-то. Завтра никуда не поедешь, буду тебя исповедовать по всей строгости. Крестный ход, пожалуй, тоже на завтра отложим. Эй, Андрюша, просыпайся, ставь чайник!
— Да что вы, батюшка, пощадите болящего!
— Ничего, пусть помнят, кто на корабле главный! Эх, все самому делать приходится.
Отец Геннадий отправился на камбуз, и через несколько минут я услышал уже знакомый заливистый храп, доносившийся из его каюты.



Источник: "Русская жизнь", № 6, 20.07.2007,








Рекомендованные материалы



Норма и геноцид

Нормальным обществом я называю то, где многочисленные и неизбежные проблемы, глупости, подлости, ложь называются проблемами, глупостями, подлостями и ложью, а не становятся объектами национальной гордости и признаками самобытности.

01.10.2019
Религия

Дошли до края

И уже все так привыкли к Церкви молчащей… Но вот лед тронулся. И спайка церкви с государством дала трещину, да. Если только всех подписантов не повесят в ближайшие дни на Сенатской площади (вот уже самарских священников вызывают "на беседы"), того доверия уже не будет. Власти придется задуматься о новом «милом друге».