Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

13.04.2006 | Архив "Итогов" / Город

Смерть — Венеция

Райское изобилие красот настраивает на меланхолический лад, потому что для земной жизни это явно перебор

Сейчас облик и дух Венеции кажутся неразрывными. Бесконечный процесс умирания и воскрешения запечатлен в цветущей мелкими водорослями зеленой воде, в покрытых легким пухом мха камнях, в торчащих из трещин палаццо травинках. То, что разрушается - живет своей, другой, жизнью. И животное вливание людских толп напрямую порождено ежегодным погружением Венеции на сколько-то миллиметров в воду. Сюда съезжаются, как на богатые похороны, - где можно завести приличные знакомства и со вкусом поесть.

Сейчас, при взгляде почти из третьего тысячелетия, Венеция сливается в единый гармоничный образ, хотя построена она была - в своем нынешнем виде - к концу XV века, а "той самой" стала лишь в XVIII. Тогда на кальи (улицы), рио (каналы) и кампо (площади) города вышли маски - и город так обрадовался им, как будто давно нетерпеливо ждал, когда же, наконец, ему принесут костюм к лицу и по размеру. С этого времени Венеция начала долго и красиво умирать на глазах у всех.

Знаменитые карнавалы и были прорывами в иной мир, попытками потустороннего бытия с заменой плюса на минус, верха на низ, добра на зло. В карнавал было дозволено все: любовные свидания назначались через минуту после знакомства, мужья не узнавали жен, невесты женихов, карманники съезжались со всей Европы, и не знали простоев профессиональные наемные убийцы с подходящим именем "браво".

Для этих "браво", которые, согласно своему кодексу чести, действовали только кинжалом, карнавал был раздольем, потому что если среди музыки и пляски человек вдруг падал на площади, стеная и хрипя, все вокруг только громче хохотали, глядя на этого умелого комедианта.

По каналам скользили длинные черные гондолы - как гробы, как акулы вокруг погружающегося корабля. Как раз в XVIII веке местные власти пресекли рост габаритов и пышности гондол, постановив, что они могут быть только черными, размером 11 на 1,4 метра - такими, как сегодня.

Около шести месяцев в году венецианцам было позволено носить маску. Очевидец свидетельствует: "Все ходят в маске, начиная с дожа и кончая последней служанкой. В маске исполняют свои дела, защищают процессы, покупают рыбу, пишут, делают визиты". Все женщины оказывались красавицами-блондинками: в ту пору другой масти в Венеции не было, все знали рецепт - золототысячник, гуммиарабик, мыло, вскипятить, промыть и сушить на солнце. Венецианское золото волос - если и фантазия, то не художников, а парикмахеров.

Но главное - сама маска. Нынешний карнавальный наряд часто грешит позолотой, бубенчиками, причудливым мавританским рисунком, тогда как настоящая венецианская баута - предел строгости и лаконизма. Это белая маска с глубокими глазными впадинами, к которой полагается широкий черный плащ. Никаких украшений, только два цвета: слишком серьезен повод, по которому надет костюм. При всем веселье праздника, при всех его безумствах и дурачествах, каждая отдельная баута - всегда напоминание о бренности. Маска - посмертный слепок. Карнавал - жизнь после смерти. Словно все население города выходит на постоянную костюмированную репетицию будущего бытия.

Два века сделали свое дело: Венеция запечетлела в мировом сознании свой умирающий образ, и здесь об этом напоминает все. Прежде всего - запах.

Тонкий, острый аромат гниения и разложения ударяет сразу, как только выходишь с вокзала к Большому каналу. Новичок вглядывается в воду, пока не понимает: пахнет не вода, а город. Пройдет несколько часов, и запах исчезнет, но стоит съездить, скажем, в Падую - полчаса пути - и вернуться, как он возникает снова.

В виду венецианского великолепия это поначалу поражает, как Алешу Карамазова - тлетворный дух от тела старца Зосимы. Но потом становится понятно, что это не просто явление природы, а напоминание, указание - такой же смертный признак Венеции, как гробовая гондола.

На мысль об иной - быть может, потусторонней - жизни наводит такая проза, как транспорт. Точнее, его отсутствие. Венеция - единственный город в мире без наземного транспорта. Все, что придумано человеком для передвижения, вынесено за скобки человеческого существования - в воду, в чужую среду обитания. Такси, катера, автобусы - пароходики - скользят мимо, не задевая тебя никоим образом, ни в буквальном, ни в переносном смысле. Они движутся в каком-то другом измерении, и не зря Бродский как раз применительно к Венеции назвал воду "сгущенной формой времени".

От всего этого в Венеции тихо. Подозрительно тихо для крупного города, привлекающего больше туристов, чем любой другой город планеты. Поздним вечером с балкона слышен дальний плеск рыбы, да разве что по каналу вдруг проплывет кавалькада гондол с пением и протяжными криками "О-о-й!" на поворотах.

Днем гондольеры не поют. Двести лет назад они исполняли октавы из "Освобожденного Иерусалима" Торквато Тассо, потом перешли на более легкие темы, а в наши извращенные дни их профсоюз признал унижающим достоинство петь для услаждения пассажиров.

Гондольер только коротко бросает реплики, обозначая примечательные здания. И при всей медлительности движения гондолы вертишь головой, потому что со здешней плотностью культуры может сравниться только флорентийская. Церкви, дворцы, дома, в которых жили Моцарт, Байрон, Гете, Вагнер, Марко Поло, Джордано Бруно, и нет им числа.

Это восхищает и подавляет. На окраине города - церквушка, в которую и заходишь только потому, что стал накрапывать дождь: в алтаре - Тинторетто, на плафоне - Тьеполо. В маленьком монастыре, где нет туристов, потому что он не попал в путеводители, спросив единственного служителя насчет уборной, слышишь в ответ: "По коридору и от Беллини налево".

И снова - райское изобилие красот настраивает на меланхолический лад, потому что для земной жизни это явно перебор.

Даже ветхие палаццо - сами произведения живописи. Это заметно не сразу. Сначала в глаза бросается образцовая венецианская графика: окна, арки, колонны, порталы. И - все удвоено водой. Но не только за этот эффект удвоения Венеция должна быть благодарна лагуне. Вода - уникальный фон, на котором неожиданными цветами и светотенями проступает ее портрет. Это не картина, а волшебный фонарь, ведь фон - живой, изменчивый, подвижный. Вода раскрасила и сами стены палаццо. В этом парадоксальном городе первые этажи, где нельзя жить из-за сырости, выглядят самыми ухоженными - они отмыты волнами до белезны маски бауты. А выше, где плещутся занавеси, мерцает свет, проходят силуэты - прихотливые пятна всех оттенков, от черного до розового, зеленые вкрапления мха, рыжие зияния опавшей штукатурки и салатные проблески травы под красной черепицей. Такой бьющей буквально не из чего живописностью, быть может, и объясняется - почему город без деревьев и цветов породил великую школу колористов.

Странность Венеции ощущается с первого взгляда, и первый взгляд соблазняет счесть город умышленным, ненастоящим, составленным из оперных декораций - то есть одетым в маску.

На самом же деле Венеция - самый подлинный, самый последовательный город: естественная преграда - вода - не дает ему расползтись в окрестности, размазаться по новостройкам, предать себя в пафосе реконструкций. Сочетание застылости, неизменности зданий и вечной подвижности, текучести водяных улиц и создает Венецию.

А маска, как в пантомиме Марселя Марсо, за два века приросла, и если сорвать ее с Венеции, то под ней обнаружится все та же баута.

Умирающий город хранит свой образ. Не случайно здесь красивейший на свете этап, пересылка на тот свет - кладбище на острове Сан-Микеле, где покоятся Дягилев и Стравинский и должен упокоиться прах Бродского, который дойдет, наконец, сюда по любимой своей "Набережной неисцелимых". В Венецию посылают умирать: Томас Манн и Висконти - фон Ашенбаха, Хемингуэй - полковника Кантуэлла. Но самой Венеции нет ни у Манна, ни у Хемингуэя (разве что простодушная реплика полковничьего шофера: "А площадь Святого Марка - это там, где много голубей и где стоит такой громадный собор, вроде шикарного кинотеатра?"). Волшебный фонарь, кинематограф, театр теней - это похоже.

Настоящей разгадки Венеции нет ("золотая голубятня у воды" Ахматовой, "размокшая каменная баранка" Пастернака, уж лучше "пышный прах" Брюсова), да и быть, вероятно, не может. И когда приросшая маска окончательно превратится в посмертный слепок, Венеция так и опустится неопознанной на дно лагуны - как Китеж - со всеми 118 островами и четырьмя сотнями мостов.

Но зато пока - пока хватит жизни, своей и Венеции - можно сидеть где-нибудь на Славянской набережной за стаканом вина и венецианскими лакомствами - телячьей печенкой или кальмарами с полентой, глядя, как погружается в воду лучший в мире город.



Источник: "Итоги", №30, 03.12.1996,








Рекомендованные материалы


Стенгазета
29.04.2020
Город

Комплекс на краю мира

Снос во Владивостоке «архитектурного» корпуса Политехнического института, который начался в декабре 2018 года, стал поводом для одной из самых громких дискуссий об архитектуре в городе. Причина для сноса – строительство межмузейного комплекса, среди участников проекта называют Третьяковскую галерею, Мариинский театр, Русский музей, а также Эрмитаж и Музей Востока.


Скажи, Собянин, ведь не даром Москва затоплена была?

Но вот газета РБК публикует сенсационное расследование, из коего следует, что Москву затопило не даром, а за довольно крупные деньги. На улицах, где произошел потоп, был только-только проведен капитальный ремонт ливневой канализации.