Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

10.02.2006 | Интервью / Общество

Слова и власти

Спорить с властью — извечная прерогатива интеллигенции. Именно культура, противопоставляющая себя политике, является естественной «оппонирующей общественной средой» и потому, без сомнения, важным игроком на политическом поле. Опыт культурного перманентного сопротивления очень  ценен. Об этом Александр Панов решил поговорить со Львом Рубинштейном, известным московским поэтом, одним из лидеров андерграунда 1970-1980-х годов и эссеистом. Журналистский опыт, помноженный на поэтическую чуткость, и дает право Рубинштейну порассуждать о современной социокультурной ситуации.


— Насколько оппозиционный дух заложен в самой природе интеллигента-интеллектуала?

— В общем, заложен. Интеллектуал, особенно если он художник (в широком смысле слова), априори  существо безответственное, и бунтарство ему, что называется, «позволено» природой. Степень радикальности в выстраивании альтернативных стратегий по отношению к мейнстриму, в том числе и политическому, — это просто вопрос темперамента каждого отдельно взятого художника. Я лично как автор сложился в 70-е годы в неявном – не социальном, а эстетическом – противостоянии советскому официозу. Но в атмосфере тотальной идеологизации это автоматически означало сопротивление политическому режиму. Мы с друзьями декларативно чуждались политики, не смыкались с диссидентским движением, но власти нас воспринимали как диссидентов. Так что мой личный опыт был вынужденно радикальным. Всякий жест воспринимался либо «за», либо «против». И все, что не «за», было «против».

— Остается ли этот опыт актуальным сегодня, в эпоху объявленного сверху либерализма?

—  Нынче ситуация гораздо сложнее — тем и интереснее. Происходит некоторая подмена: власти, осуществляя последовательные репрессивные действия в отношении  любого инакомыслия, заговорили языком либерально-экономическим и даже чуть ли не правозащитным. И эта подмена вынуждает оппозицию искать новый язык. В интеллектуальной среде начинаются страшные шатания — непонятно, чему противостоять. Появление таких химерических созданий, как НБП (не то леваки, не то фашисты), — яркий тому пример. Я бы говорил не об оппозиционности (я по природе не революционер), но об альтернативности. А выстраивание альтернатив всегда актуально. Даже если бы режим нас полностью устраивал, что в принципе невозможно. Повторяю: интеллектуал — это критик всяческого мейнстрима.

— И могли бы вы описать нынешний мейнстрим, прежде всего политический?

— У нас относительно мягкая, но авторитарная ситуация. Мейнстримный язык — тот, на котором говорит с нами власть, — начинает на глазах затвердевать. В нем все больше основательно подзабытых державно-патриотических конструктов, которые человеку с моим опытом режут слух. Но в целом ситуация пока остается хаотичной. Я ощущаю языковую кашу, напоминающую 20-е годы с их разрушением сословных перегородок (эту атмосферу блестяще передал Зощенко). Разные языки примериваются к тому, чтобы стать властными. Философы, близкие к власти, постоянно говорят о том, что надо вырабатывать новый политический язык. Но это смешно:  язык не создается извне.

— Все эти искусственные попытки придумать национальную идею на закрытом семинаре в Подмосковье и создать властный дискурс в кремлевском кабинете— не суть ли признаки слабости? Равно как и использование гарантом конституции жаргона типа «мочить в сортире»?

— Безусловно, это симптомы идейной импотенции. У нынешней власти нет никакой идеи, кроме того, что власть должна быть властью. К власти пришли полублатные ребята — те, которые в моем детстве назывались шпаной, — и они говорят на приблатненном языке. Не на жестком блатном, а именно приблатненном. Это воры не в законе. За нынешней риторикой власти не стоит буквально ничего. В то время как эти безъязыкие корчи происходят на фоне тонущих подлодок, взрывающихся домов, проигранной войны и т. д. Надо поддерживать вид убежденного человека, но власть ощущает острый дефицит убеждений.

— А на каком языке, как вам кажется, должны говорить альтернативная культура, оппозиция?

—  Мне кажется, на таком, на каком говорим мы с тобой.



Источник: "Объединенный Гражданский фронт", 2005,








Рекомендованные материалы



La Poudrière любит русских

Анимационный режиссер Юлия Войтова: "Мне кажется, фишка Пудриера в том, что они в тебя сразу верят. Тебе не надо никому ничего доказывать, ты приезжаешь, а они тебе говорят: «Мы тебя выбрали, ты – режиссер, вот твои коллеги». Со всеми так, в этом тоже разница между российской и французской школой".


Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.