Малые тиражи стихов настоящих больших поэтов, особенно современных, прямо коррелируют с ужасающим качеством поэтов самодеятельных и их невероятным количеством. Глухое к поэзии ухо не является препятствием для сочинения собственных графоманских виршей, хотя человек без голоса и слуха все же вряд ли рискнет выступить публично. Гудошник может петь хором, но не станет солировать, сам не поймет — окружающие подскажут. Но в случае с поэзией, оказывается, нет никаких критериев, нет простого обывательского различения стихов от застольных домашних рифмованных опусов, пусть сто раз искренних.

Вываливающаяся в райский садик с античными статуями из витражного церковного портала четверка (трое мужчин и одна женщина) с нарисованными на трико обнаженными телами и комичными тряпичными гениталиями занимается всем тем, на что запрограммирована. Спортом, сексом, общением. Без божества, без вдохновения – просто болтают, просто трахаются, просто качаются на качелях. Довольно долго, можно сказать, даже скучно – пока вдруг картинка не начинает мигать, вибрировать, речь актеров становится неразборчивой, звуковая вибрация – почти невыносимой, а скорость раскачивающейся на качелях фигуры – пугающей.

Ожидающая нас буря, убежден Быков, фальшивка, пустышка, гроза без дождя, не приносящая облегчения. «Все ждут: ну, сейчас будет Содомская Гоморра! А будет максимум еще одна европейская война, и посмотрю я на них на всех…» — впроброс кидает один из персонажей, и, похоже, именно в этом скрыт самый страшный — и самый глубинный — смысл «Июня».

«Тяжело стало, когда отец наш умер. Одна соседка маме говорит: “Нюрка, отдай двух последних детей в интернат, легче будет”. Мама обняла нас: “Никого, никому не отдам”. Мама часто ездила на разные собрания и выступала с докладами. Завистников было много. Бывало, слышала слова вслед: “Вон геройка пошла”»

Еще недавно Сечину казалось, что, тряхнув стариной, он вновь участвует в тайной операции, целью которой является компрометация министра экономического развития Алексея Улюкаева. Он с энтузиазмом участвовал в провокации, писал заяву в ФСБ, заманивал Улюкаева в штаб-квартиру «Роснефти», цеплял на себя звукозаписывающую гарнитуру, пытался выманить из министра слова, которые можно было бы трактовать как признание.

Мне кажется, что тяжкий и поучительный опыт мировой истории, истории цивилизованного человечества учит тому, что настоящая история — это история людей, конкретных людей, история приватного человека, выстрадавшего свое право на статус главного субъекта истории. Если «нам» и нужна история, то такая, которая заставляет работать персональную память и будить персональное воображение.