Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

11.05.2018 | Книги

Писано той же рукой

«Люди среди деревьев» и еще два отличных романа


Ханья Янагихара. Люди среди деревьев. М.: АСТ: CORPUS, 2018. Перевод В. Сонькина


Первое и, в общем, единственное, что читатель на самом деле хочет знать о дебютном романе Ханьи Янагихары, — это похож ли он на «Маленькую жизнь». К сожалению, на этот вопрос трудно ответить однозначно. Да, «Люди среди деревьев» определенно писаны той же рукой, и многие вещи в романе покажутся вам знакомыми — от сюжетных мотивов до имен и названий. И нет, это совсем другой роман, принципиально иначе устроенный, куда менее обжигающий и куда более интеллектуальный.
Семидесятилетний ученый-вирусолог, лауреат Нобелевской премии по медицине, всемирно известный филантроп, усыновивший и вырастивший несколько десятков детей, Нортон Перина оказывается в центре громкого скандала: один из приемных сыновей выдвигает против него обвинения в сексуальном насилии. Ученый категорически отрицает свою вину, но присяжные признают его виновным и он отправляется за решетку — впрочем, на самых мягких условиях: нобелевскому лауреату предстоит провести в тюрьме всего два года, в комфортабельной изоляции, с возможностью сколько угодно предаваться размышлениям и работать над мемуарами. Именно эти мемуары и составляют основу романа.

Словосочетание «сексуальное насилие» сразу же настраивает читателя, знакомого с «Маленькой жизнью», на определенный лад, но лейтмотив «Людей среди деревьев» иной. Большая часть повествования относится не к тому времени, когда герой насиловал (или не насиловал — ответ на эту загадку Янагихара прибережет напоследок) своих приемных детей, а к более раннему этапу его биографии.

Нобелевская премия была присуждена Перине за открытие так называемого синдрома Селены, который встречается у крошечного туземного племени на острове ИвуʼИву в Микронезии и связан с употреблением в пищу мяса реликтовой водной черепахи. Носители этого синдрома фактически обретают телесное бессмертие, которое, однако, чаще всего сопряжено с тяжелой деменцией. Перина прибывает на остров в составе антропологической экспедиции, и покуда его товарищи — профессор Пол Таллент (к слову сказать, выпускник того же сиротского приюта Сент-Фрэнсис, где позднее окажется Джуд из «Маленькой жизни») и его помощница — бережно исследуют быт, традиции и обряды таинственного племени, герой совершает свое революционное открытие в сфере медицины. Однако обнаружив на ИвуʼИву «эликсир бессмертия» и обнародовав этот факт, Перина обрекает и сам остров, и его обитателей на уничтожение. Фармацевтические компании за считанные годы превращают цветущий уголок первобытного рая в пустыню, а после, осознав, что сенсационная находка не имеет практического применения, без сожалений уезжают, оставив уцелевших аборигенов доживать свои никчемные жизни на пепелище.

С этой точки во времени и пространстве для самого Нортона Перины — прямого виновника всего произошедшего — начинается тягостный и безысходный цикл вины, искупления (все усыновленные им дети — оставшиеся без попечения взрослых уроженцы ИвуʼИву и соседнего островка УʼИву, тоже затронутого «лихорадкой бессмертия»), новой вины и новой расплаты.

Все описанное выше могло бы стать основой для романа, буквально сочащегося чувствами и драмой, однако Янагихара словно сознательно сглаживает эмоциональный диапазон своего текста. Нарочито бесстрастный, бессердечный рассказчик отбрасывает длинную тень на собственную историю, и она, в свою очередь, тоже оказывается до странного выровненной, лишенной сколько-нибудь заметных пиков и спадов. Если в «Маленькой жизни» Янагихара мастерски работает на контрапункте — ровный, приглушенный голос автора против кровоточащего объекта описания, то в «Людях среди деревьев» повествовательная манера идеально гармонирует с содержанием. Как результат, даже в самых душераздирающих и болезненных моментах читателю удается без труда сохранять внешнюю позицию, с интересом, но без горячей персональной вовлеченности наблюдая за тем, что происходит внутри текста.

Внутри же происходит немало любопытного: Янагихара размышляет об ответственности и разных ее аспектах, о множественных путях, которыми развивается наука, и о возможности выбора между ними, о постколониальном сознании, о глобализме и локальной идентичности, об относительности ценностей, кажущихся нам незыблемыми, и тому подобных важных вещах. В своем первом романе писательница, намеренно или нет, но удерживает себя в пространстве собственно литературы, не прибегая к тем подлинно магическим практикам, к которым, как мы все знаем, она обратится в «Маленькой жизни». С этой — сугубо литературной, культутрно-интеллектуальной — задачей Янагихара справляется неплохо (пожалуй, даже очень неплохо), но, честно говоря, колдовство удается ей значительно лучше.

Роберт Ирвин. Чудесам нет конца. СПб.: Пальмира, 2018. Перевод Е. Дворецкой


Англоязычные рецензенты дружно рекомендуют новый роман Роберта Ирвина (прославившегося в середине 1980-х культовым «Арабским кошмаром») как результат причудливой гибридизации Антонии Байетт, Хилари Мантел и Джорджа Мартина, однако не спешите доверять этой завлекательной характеристике. Действительно, в «Чудесам нет конца» есть и драконы, и династические войны, и ходячие покойники, и бесконечные культурные аллюзии, но плотность упаковки всего этого, достигнутая Ирвином, исключает любую мысль о легком, необременительном чтении. Пожалуй, это тот случай, когда каждая страница романа идет за две, а то и за три — и по времени, необходимому на чтение, и по трудозатратам.
Действие книги разворачивается в XV веке, во времена Войны Роз. Главный герой, сэр Энтони Вудвилл, молодой и веселый рыцарь, выступающий на стороне дома Ланкастеров, в первой же главе погибает в знаменитой битве при Таутоне — одном из самых кровопролитных сражений, когда-либо происходивших на британской земле. Пережив удивительные приключения в загробном мире, спустя два дня он чудесным образом оживает, и все его дальнейшая судьба протекает в пограничье, на стыке реального мира и мира фантазии. Сэр Энтони переходит на сторону победителей-Йорков, становится приближенным нового короля, теряет любимого отца, встречается с живыми мертвецами и сэром Томасом Мэлори (тот как раз сочиняет роман о короле Артуре, который тут же вторгается в повествованием со всеми своими рыцарями Круглого стола), воочию наблюдает силу алхимии, участвует в охоте на гоблинов, плетет сложные политические интриги, а после, в самом конце, вновь оказывается на стороне проигравших — на этот раз уже без надежды на благополучный исход.

Написанная целиком в настоящем времени (в случае с неспешным историческим нарративом этот прием смотрится особенно странно и искусственно), перенасыщенная культурными коннотациями, сложная композиционно и почти полностью лишенная того, что кэрролловская Алиса назвала бы «картинками и разговорами», то есть описаний и диалогов, книга Роберта Ирвина определенно не то чтение, которое без зазрения совести порекомендуешь человеку, ищущему в книге отдыха и развлечения. Но если вы питаете слабость к изысканным сюжетным и стилистическим шарадам, интеллектуальным играм, медленному чтению и многослойным подтекстам, то роман «Чудесам нет конца» написан специально для вас.

Июнь Ли. Добрее одиночества. М.: АСТ, CORPUS, 2018. Перевод Л. Мотылева


Три девушки, один парень, солнечная осень в старом квартале Пекина. Обманчиво стабильный, а на самом деле стремительно меняющийся Китай конца 1980-х. Шаоай, самая старшая в компании, красавица, умница и бунтарка, становится беспомощным инвалидом: кто-то из друзей подсыпал ей в напиток яд, убивший разум, но пощадивший тело. Кто из троих это сделал и зачем, узнать так и не удается, но жизнь уцелевших — замкнутой и суровой сироты Жуюй, ранимой Можань и яркого, бесшабашного Бояна, оказывается разрушена. Жуюй и Можань выбирают одинокую стерильную жизнь в Америке, брак Бояна, поначалу казавшийся счастливым, распадается, и лишь запоздавшая на двадцать лет смерть Шаоай приводит рычаги их судьбы — общей, хотя и разделенной на три параллельные линии, — в движение.
Впрочем, не стоит думать, будто «Добрее одиночества» американской китаянки Июнь Ли — детектив или какое-то его подобие. Читатель довольно быстро поймет, что случилось с Шаоай, но подлинные, глубинные причины произошедшего так и останутся от него скрыты. Июнь Ли не пытается искусственно удерживать внимание читателя, заманивая его перспективой разгадки, потому что главная ее задача — не ответить на бесхитростный вопрос «кто убил», но показать три разных стратегии врачевания — или, вернее, обезболивания — старых ран. Боян сводит свою благополучную жизнь к набору внешних функций: просторная квартира, красивая юная любовница, большая машина. Можань лелеет собственную изоляцию и с маниакальной аккуратностью обрывает все узы, хоть как-то связывающие ее с миром. Жуюй упорно и планомерно растит на сердце мощную защитную броню, не проницаемую ни изнутри, ни снаружи. Все они на свой манер несчастны, но с переменным успехом справляются с прошлым до тех пор, пока прошлое внезапно не отпускает их на свободу, давая шанс начать жизнь с чистого листа.

Роман-элегия, роман-медитация, «Добрее одиночества» интонационно напоминает «Любовное настроение» Вонга Кар Вая, а сюжетно — «Бесцветного Цкуру Тадзаки» Харуки Мураками (схожая история распавшейся юношеской дружбы, замешанная на одиночестве, лжи и утратах), но при этом обладает собственным ни на что не похожим очарованием — негромким, щемящим и камерным.



Источник: Meduza, 17 февраля 2018,








Рекомендованные материалы


Стенгазета
22.11.2021
Книги

Они пережили первую атомную бомбу

Хроника атомной трагедии, единственная статья, полностью занявшая номер журнала The New Yorker, один из самых влиятельных лонгридов всех времен, — все это «Хиросима» Джона Херси. Легендарный материал 1946 года никогда не издавали на русском полностью, существовали только разрозненные публикации в советских газетах. К 75-летию трагедии издательство Individuum опубликовало первый полный перевод этой журналистской работы.

Стенгазета
27.10.2021
Книги

Аутсайдеры выводят из изоляции

Эдгар Варез бросал парижскую консерваторию, спасаясь от «академической глупости и порока интеллектуализма», а 27-летний Роберто Герхард переезжал из города в город, следуя за своим учителем Шёнбергом. Жан Барраке был интеллектуалом-философом, алкоголиком и возлюбленным Мишеля Фуко, а Джачинто Шельси, граф Д’Айяла Вальва – затворником, запрещавшим фотографировать себя и нанимавшим секретарей, которые записывали ноты его сочинений.