Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

24.10.2015 | Театр

Задуман как легенда

О спектакле Алвиса Херманиса "Бродский Барышников" в Новом Рижском театре. Мы видим перед собой человека, в котором есть то, что у актеров называют «presence», — присутствие, ради которого и стоит приходить в театр.



Моноспектакль Михаила Барышникова по Бродскому с самого начала был задуман как легенда. В нее заведомо входит так много, что вы полны впечатлений задолго до того, как вошли в театр. Все сюжеты — связанные с тем, что Барышников родился в Риге (здесь все его называют Мишей и узнают на улицах), с его балетной славой и историей беглеца из СССР, с его уникальной американской популярностью и, конечно, дружбой с Бродским, вокруг которого существует свое собственное облако культа, — все эти сюжеты известны каждому.
Важно и то, что первое возвращение Барышникова в город своего детства было почти двадцать лет назад, он танцевал на сцене Латвийской оперы, он привозил сюда свою частную коллекцию живописи и графики, и теперь он с юмором и нежностью вспоминает, как ходил с мамой по театрам и переводил ей с латышского, а на вопросы о приезде в Россию, где он учился и стал звездой, Барышников давно и твердо отвечает: «нет». И рижане сдержанно горды тем, что они единственные владельцы сокровища, которое другие могут увидеть только из их рук. Все это входит в легенду и, надо думать, умный Алвис Херманис, предлагая Барышникову вместе сделать спектакль, все это имел в виду.

К этой легенде надо добавить ситуацию беспрецедентного билетного ажиотажа: день и час начала продаж на октябрьскую и ноябрьскую серии были объявлены задолго, в ночь перед открытием кассы молодежь ночевала в палатках на ступенях театра, в момент открытия начала торговли сайт Нового Рижского театра рухнул, не выдержав наплыва желающих. Социальные сети раскалились от панических криков московских и питерских театралов, мечтавших о билете, чтобы на один вечер прилететь в Ригу увидеть Барышникова-Бродского- Херманиса. Завистливо рассматривали фотографии с ночных стояний за билетами и говорили, что ради такого тоже готовы ночевать перед театром. Рижане терпеливо стояли в многочасовой очереди в кассу — на руки давали только четыре билета. Сами по себе билеты не были такими уж дорогими (можно себе представить, какие четырехзначные суммы заломили бы за такое статусное событие в Москве), но ходили слухи, что накануне спектакля вездесущие перекупщики предлагали билеты за сотни евро. На входе в театр заграждение поставили еще перед гардеробом, чего тут никогда не было — явно приготовились отлавливать зайцев. Люди театра, заранее попавшие на прогоны и генералку, потом никому ничего не рассказывали, раскаляя всеобщее ожидание.

Для Михаила Барышникова не новость выходить на сцену в драматических спектаклях, он участвовал в театральных проектах с начала 80-х, играл в разных странах, на разных языках — английском, французском, русском. Последние, самые известные постановки (по «Старухе» Хармса и свежая по дневникам Нижинского «Письмо человеку») принадлежат Роберту Уилсону, четыре года назад спектакль по Бунину «В Париж» ставил Дмитрий Крымов. Но с «Бродским / Барышниковым» история другая — это чистая лирика, рассказ от себя и в чем-то про себя, что и стало главным содержанием легенды.

На сцене — только старый застекленный павильон, весь в решетке тонких деревянных переплетов, с облупленной краской и с пухлыми младенцами-кариатидами, поддерживающими карниз, по которому бегущей строкой идет перевод на латышский. Может быть, у художницы Кристине Юрьяне был какой-то образец, например, из усадебных садовых павильонов под Петербургом, и знатоки смогут узнать его. Призрачный домик вызывает ощущение печали и запустения и вместе с тем оказывается волшебной стеклянной коробочкой воспоминаний, которая то загорается, то гаснет.

Барышников выходит из глубины сцены, неся обшарпанный чемоданчик с хромированными уголками, и проходит через центральные двери павильона к залу. Могу себе представить, как на такой фронтальный выход звезды зашлась бы в воплях и аплодисментах московская публика, но рижане молчат. Херманис всегда говорил: «Кто хочет мышцы накачать, приезжайте играть перед латышской публикой — она вообще не реагирует, даже, когда точно известно, что спектакль ей нравится. Все билеты заранее сметут, в конце — аплодируют долго, а на спектакле — молчат».

Перед павильоном стоят скамейки, на одной из них лежит древний катушечный магнитофон, на другую присаживается Барышников, достает из чемоданчика зеленую бутылку виски, будильник, книгу, надевает очки и погружается в чтение. Сначала шевелит губами, потом принимается читать вслух — голос усилен динамиком: «Мой голос, торопливый и неясный, / тебя встревожит горечью напрасной…» «Воротишься на родину. Ну что ж. / Гляди вокруг, кому еще ты нужен…» Херманис строит спектакль как историю о возвращении к родным руинам, где уже ничего не осталось, кроме памяти. У Барышникова богатый голос, он осмысленно читает, но все же дело не в этом — он скорее напоминает нам знакомые стихи, чем открывает в них что-то новое, а в ушах у тех, кто когда-то слышал самого Бродского, все равно звучит носовое гудение поэта. В какой-то момент вздрогнешь оттого, что Барышников вдруг заведет этот распев Бродского, и тут же сами собой завертятся бобины на магнитофоне и голос поэта продолжит речь.
На фасаде павильона висит открытая распределительная коробка и оттуда свисает пучок электрических проводов. Время от времени коробка трещит, разбрасывая искры, свет в павильоне дрожит и гаснет, а этот «фейерверк» становится акцентом и точкой очередной сцены, не давая спектаклю стать монотонным. Стоя в освещенном павильоне, Барышников читает стихи и постепенно начинает намечать их в движении — не танец, а полунамек, как невольный жест, прямой и иллюстративный. Трепещет рука, и еще до того, как вникнуть в слова, я вижу, что это «Бабочка». Выгибается спина и ноги бьют в пол, как копыта — «Черный конь».

Актер заводит будильник, отхлебывает из бутылки, сбрасывает туфли, продолжая читать: «И будильник так тикает в тишине, / точно дом через десять минут взорвется». Он постепенно раздевается, оставаясь только в подвернутых брюках, — читает о старости, о страхе и ожидании смерти. «Сердце скачет, как белка, в хворосте / ребер. И горло поет о возрасте. / Это — уже старение». «Сохрани мою тень. Эту надпись не нужно стирать. / Все равно я сюда никогда не приду умирать…» Возвращение для смерти, возвращение перед смертью — я уверена, что это все темы не Барышникова, а Херманиса. Барышников слишком живой для этого. Мы видим его немолодое тело, видим его лицо, которое так долго было мальчишеским, а с годами приобрело суховатую жесткость, в нем может быть горечь, но смерти нет и в помине — артистизм и витальность волной идут от него в зал. Он вышел на сцену уже приподнятый собственной легендой, на воздушной подушке всего того, что мы о нем знаем, но дальше — включаемся мы или нет в то, как он читает стихи Бродского, — мы видим перед собой человека, в котором есть значительность и есть то, что у актеров называют «presence», — присутствие, ради которого и стоит приходить в театр.

На самом деле один из главных вопросов, который больше всего меня занимает в связи с этим спектаклем, касается не Барышникова и тем более не Бродского, культ которого, как любой культ, плодит кликуш. А Херманиса. Что он хотел сказать, ведь он не делает ничего впустую. Понятно, что и Бродский, и Барышников — важные для него фигуры, как и для всех, кто пришел на спектакль, и все-таки — что, кроме желания свести их вместе на своей сцене? Может быть, вот эта самая необъяснимая легенда, вот это «присутствие», которое хочется подержать в режиссерских руках.

А аплодисменты были, и вызовов актера было много, и каждый достал телефон, чтобы сфотографировать Барышникова на поклонах. И тоже унести с собой немного его присутствия.



Источник: Meduza, 18 октября 2015,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.