Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

30.12.2013 | Театр

Мир размером со стол

«Мой большой спектакль» Давида Эспинозы на фестивале NET

Давид Эспиноза начинает с объяснений. Он рассказывает о том, что ему и его коллегам, независимым танцорам и режиссерам, всегда приходится выкручиваться, по бедности сочиняя спектакль практически из ничего — есть только минимум актеров и оформления в крошечных помещениях. Как из-за этого ему трудно смотреть по-настоящему богатые спектакли: «Мне кажется, что на каждом предмете я вижу ценник — все такое дорогое!». И как он всегда мечтал поставить что-нибудь по-настоящему масштабное — с неограниченным бюджетом, гигантской сценой и сотнями участников. Впрочем, признается Эспиноза, — однажды я участвовал в таком спектакле, и он был совершенно бессмысленным. Так или иначе «Мой большой спектакль» имеет подзаголовок «амбициозный проект». Им и является.

Сначала Эспиноза подводит 30 своих зрителей к большому чемодану, на торце которого установлено название «Mi gran obra», как реклама премьеры на театре, а к «двери», там где выдвижная ручка, стоит очередь из нарядно одетой публики ростом сантиметра два. Давид серьезно объясняет, что дал указание архитектору построить для своего спектакля подходящее, по-настоящему гигантское здание, не оглядываясь на бюджет — получилось вот такое, с хромированными уголками. Масштаб 1:87. И только после этого он ведет зрителей смотреть сам «Большой спектакль», сделанный в том же масштабе.

Тридцать человек рассаживаются тремя ярусами перед столом-сценой. Второму и третьему ряду дают бинокли, будто они находятся в многотысячном зале, севшие в первый оказываются прямо за столом напротив режиссера. На столе точно так же выставлены скамьи в три крошечных яруса, где сидят зрители перед столом с двухсантиметровым режиссером. Мне жаль, что Эспиноза сразу же убирает со сцены это уменьшающее зеркало — хотелось бы увидеть, кто там сидит на моем месте у правого угла, в каком я сегодня платье или, может быть, я — мужчина? В сущности, это очень лирический спектакль.

Маленькие динамики по углам сцены работают как специальные балконы для музыкантов: на колонке справа — рок-группа, слева — военный духовой оркестр. Нам видно, как под столом режиссер включает музыку в айподе и спектакль начинается. Стол выстелен двусторонним скотчем, фигурки, которые Эспиноза ставит на сцену, сразу прилипают к ней. Он не водит никого, как кукловод, туда-сюда, нет и текста: весь фокус спектакля именно в этой статике, смысл каждого эпизода постоянно меняется в зависимости от фигур, которые режиссер добавляет и убирает, внутри неподвижности заключено и движение, и острая эмоциональность.

Давид Эспиноза: «Мой большой спектакль» – это утопия. Реальность, в которой мы всегда существовали как художники, всегда была шаткой, нам всегда не хватало средств, и в нашей работе всегда был этот пунктик: придумывать всяческие механизмы, чтобы побороть нехватку денег, превращать нужду в достоинство, расширять границы, чтобы вызвать интерес, и использовать провал в качестве художественного метода. И теперь, когда мы находимся в тяжелом социальном и экономическом положении, когда мало кто может позволить себе такую роскошь, именно сейчас мы принялись за наш первый большой амбициозный проект.

В «Моем большом спектакле» мы создаем грандиозное шоу без каких-либо затрат, тем не менее, берясь за все идеи, которые, на первый взгляд, стоят больших денег, требуют неимоверных ресурсов и гигантского состава участников. Разумеется, есть один небольшой нюанс: масштаб. А это, в свою очередь, обращает нас к подходу, которым пользуются архитекторы: мысли большими категориями – делай все в миниатюре. Продолжая задавать себе вопросы о границах в театре и о самой идее представления, которые мы исследовали в прошлых работах, здесь мы создаем ситуацию, в которой ставим под сомнение важность больших проектов с большим бюджетом, чья художественная и культурная ценность кажется весьма условной, а общая их характеристика сводится к определениям «бесполезный» и «неискренний». Пытаясь в общем-то понять, что делали бы мы, будь мы поставлены в такие условия. Ведь поработать в полном масштабе было бы неплохо. Мы любим работать с миниатюрными моделями, потому что они находятся в пространстве между мыслью и реальностью, являются «объектом физической мысли» и «физическим объектом мысли».

В конце концов вдохновение мы почерпнули во время продажи одного архитектурного и театрального объекта, когда вокруг стола собрались клиенты и архитекторы и обсуждали разработку проекта. Так и здесь, небольшая группа зрителей сидит за столом вместе с актером, который манипулирует фигурками и предметами, как будто дело происходит на сцене.

Вся сложность проекта заключалась в том, чтобы сделать упор на его сценичность, сочетая несколько смысловых уровней на уровне объекта и драматургии, уходя тем не менее от логики повествования и восприятия предметов как сценографии.

Режиссер кладет в угол сцены микроскопических младенцев, рядом — малыша в коротких штанишках, дальше — мальчика со связкой надувных шариков, веселых подростков. Скоро понимаешь, что вот так, шествием наискось стола движется человеческая судьба — целовались на скамейке, свадьба, беременность, двое детей, дети выросли, теперь старички на скамейке, осталась одна старушка в черном. И как-то очень ясно, что на самом деле в жизни все существует одновременно — ребенок, он же, выросший, и занимающийся сексом с подругой, он же — седой деловитый господин. Как у Воннегута: «Все моменты прошлого, настоящего и будущего всегда существовали и всегда будут существовать». На стол выносится цветочный горшок, из земли торчат кресты и священник стоит над маленьким гробом. Старушка из процессии переносится туда, где хоронят ее супруга. Потом священник, с которого тщательно сдута земля, из горшка-кладбища отправляется на сцену и замершее шествие-жизнь быстро собирается вокруг своего центра — свадьбы. Грянул что-то веселое оркестрик в сомбреро, фотограф сделал стойку напротив толпы с новобрачными и священником. Жених теперь, держа невесту на руках, отделяется от толпы и вот уже они голышом лежат на тарелке-пляже, засыпанной из пакета рисом, будто морской галькой. Звучит ‘Hotel California’ — из этого рая выхода нет.

Во многих сценах тут появляется человек в голубом костюме, он как будто отделен от других — этот наблюдатель и есть автор, его глазами мы смотрим на мир. И с этой точки зрения «Мой большой спектакль» тоже вполне лирическое произведение. Иногда в действие включается видео — Давид ставит перед зрителями планшет, пока делает очередную перестановку. И вот на одном из видео все тот же человек в голубом костюме на глазах у жены и детей бросается под поезд, шагает с крыши небоскреба, топится в бассейне — как будто лирический герой проигрывает для себя варианты самоубийства.

Под звуки детской площадки — визг, щебет, окрики бабушек — сцена снова заполняется людьми. Мы видим, как бы серию остановленных мгновений: ползают дети, кто-то валяется на травке, спешит человек в тюрбане с чемоданчиком, кружочком сошлись подростки с панковскими гребнями, кто-то, спустив штаны, застенчиво присел в уголке, парни гоняют мяч — то есть мяча нет, но позы не дают усомниться. И вдруг звук становится тревожным, а Эспиноза все продолжает и продолжает добавлять людей на площадку. Меж «футболистами» теперь на земле лежит человек — это его они с такой яростью бьют ногами, рядом с тем, кто, казалось, блаженно валялся на земле, присела женщина-врач — человеку плохо. Перед гуляющим мальчиком распахнул пальто пузатый эксгибиционист, на беременную женщину с кулаками наступают два жлоба, рядом с человеком в тюрбане выросло двое полицейских, в угрожающем кольце панков сжался тщедушный подросток. В две минуты все поменялось, беспечная радость обернулась страхом, унижением, насилием — тут содержание сцены в буквальном смысле определяется контекстом. Это такой кукольный эффект Кулешова, согласно которому в кино смысл сцены определяется тем, с чем монтируется кадр. Спектакль Эспинозы именно так строится на конфликтном монтаже статичных «кадров». Вы думали все в порядке? Смотрите внимательнее.

Все не то, чем кажется: вот на круглом донышке бубна Эспиноза расставляет офисную мебель. И тут же раскладывает по «офису» полуголые пары. Стучит по бубну — пары подпрыгивают и падают на пол в общей куче свального греха. Это бордель. Вот в другой сцене раздетые девицы встали в томные позы — бордель? Напротив них усаживается художник с мольбертом — это студия.

Эспиноза сам не делает кукол — он их купил в магазинах, продающих причиндалы для коллекционеров игрушечных железных дорог, и оказывается, что разнообразие населения этого игрушечного мира бесконечно. Спортсмены, стриптизерши, демонстранты с плакатами, бомжи, танцовщицы фламенко, смерть с косой. Вот снова на «площади» собирается толпа, против машины с полицией — человек на коленях и люди с оружием рядом. Террористы и заложник? К террористам тут же подскакивают журналисты с микрофонами. Вот человек с красным флагом кричит в микрофон, вот политик вещает с трибуны, а женщина сердито кричит ему что-то в ответ, дурачится клоун, вот торреро с быком, плясуньи… И вдруг около ослика ставится корзинка с ребенком, а рядом сидит женщина и люди в ниспадающих одеждах вмиг соединяются в традиционную картину Рождества. Тарахтит в воздухе пропеллером вертолет, в который Эспиноза дует феном, музыка поет что-то веселое про Обаму, из вертолета высаживается президентская чета, но вот уже в дальнем углу площади встал снайпер. Режиссер сам берет игрушечное ружье и впервые выйдя со своего места демиурга, метко стреляет резиновой присоской из-за спины террориста. Двухсантиметровый Обама падает.

Эспиноза — человек независимого европейского искусства, сегодня он работает с куклами, завтра — с хореографией, послезавтра — сочиняет инсталляции. У нас таких почти нет — слишком сильно в нашей стране театр сросся с государством, на маневр внутри жесткой классификации нужна особая смелость. Премьеру «Моего большого спектакля» режиссер сыграл в октябре, с тех пор он ездит с чемоданом крошечных актеров, рассказывая об огромном современном мире на сцене размером со стол. «Отличный парень, — сказали мне в дирекции фестиваля NET, — представляешь, увидел, что многим людям не удалось купить билет на его спектакль (его показывали десять раз), — и предложил еще сыграть без всякого гонорара».

«Вообще-то я веселый человек, не знаю, почему у меня такой грустный спектакль получился», — говорит Эспиноза. В финале «Большого спектакля» все его участники оторваны от земли и брошены в общую кучу. К этой горе отработанного материала подъезжает экскаватор, будто собирается копать общую могилу. Такой конец цивилизации. А человек в голубом костюме уходит кадр за кадром за пределы липкого поля скотча, рядом с ним, как погребальный факел, догорает спичка.



Источник: "Театр",17.12.2013,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.