Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

06.09.2012 | Театр

Папский дворец рухнул

Авиньонский фестиваль открылся «Мастером и Маргаритой»

   

Саймон МакБерни, художественный руководитель программы нынешнего, 66-го, Авиньонского театрального фестиваля, готовил «Мастера и Маргариту» специально для его открытия, но спектакль уже успели показать весной в Вене, так бывает в случае масштабных копродукций. Говорят, венская премьера большого успеха не имела, но это как раз тот случай, когда показ постановки на другой сцене чреват потерей половины ее достоинств. В Авиньоне спектакль играли в гигантском почетном дворе Папского дворца под открытым небом, выдеопроекция разливалась во всю высоту древних стен, превращаясь в гигантскую google-карту Москвы 30-х годов, на которую мы будто бы пикировали с высоты то на Патриаршие пруды, а то в нехорошую квартиру. Во время бала Сатаны эти самые стены как будто раздвигались, образуя зал, размером с площадь. В «советских» сценах зрителей брали в полуокружение видеотолпы волнующихся, как на митинге,  людей. В окнах папского дворца появлялся двойник беспокойной Маргариты в то время, как сама миниатюрная брюнетка стояла на сцене; ее «отражение» со свистом летело по небу, когда женщина лежала на полу, а в высоких, узких арочных стенах, будто в стрельчатых окнах, возникали виды пустыни, когда на сцене шли библейские фрагменты романа. К финалу действия сцены  начинали «трескаться» и в конце концов средневековые кирпичи окончательно «осыпались», обнаруживая звездное небо, по которому Мастер с Маргаритой улетали на огромном  коне, сложенном из стульев.

Авиньонские зрители были захвачены и эффектными видеопревращениями, и самой булгаковской историей, которую тут, похоже, мало кто читал. С точки зрения российского зрителя, знающего роман наизусть, само сценическое действие, к тому же с не слишком яркими актерами британского театра Комплисите, выглядело весьма простодушно и вторично: за спиной артистов чуть что вставал гигантский видеопортрет Сталина, безымянные персонажи в ролях совслужащих карикатурно суетились, отрезанная трамваем голова Берлиоза превращалась в расколотый арбуз, а худющий голый Иешуа робко жался в присутствии массивного Пилата в белом кителе. Самым выразительным тут, пожалуй, был одетый в черное, с полным ртом золотых зубов Воланд, которого режиссер отказывался считать Сатаной. Кем его считал МакБерни понять было мудрено: большую часть спектакля роль рокового иностранца играл тот же артист, что и Мастера. А в финале, сбросивши черную одежду, Воланд превращался в голого Иешуа и, обнявшись с грузным Пилатом, уходил по световой дороге вдаль. Роман Мастера завершал Бездомный.

Как ни восхищайся визуальными эффектами и прочей изобретательностью известного британского режиссера, приходится признать, что его театральный язык выглядел устаревшим.  Противоположностью «Мастеру и Маргарите» выглядел кельнский спектакль Кети Митчелл «Кольца Сатурна», который тоже играли в первые дни фестиваля.

Авиньон влюбился в Митчелл год назад, когда она привозила спектакль «Кристина по «Фрекен Жюли», где невероятно тонко и продуктивно соединялось драматическое действие и видео. События из хрестоматийной пьесы Стриндберга мы будто бы видели глазами второстепенного персонажа, служанки Кристины, причем на первом плане - перед глазами зрителей - развивалось то, что обычно составляет кухню театра и кино: снимались крупные планы, сводились комбинированные съемки, работали звуковики. В этом году Митчелл привезла спектакль, работающий на том же открытом приеме, но здесь демонстративно отсутствовало действие: это была постановка романа-размышления В.-Г. Зебальда.

В романе «Кольца Сатурна» герой совершает меланхолическую пешую прогулку по морскому берегу в графстве Соффолк и повсюду замечает признаки упадка, приводящие его во все большее уныние. Воспоминания лирического героя, проведшего детство в Германии, встречи, связанные с бывшими нацистами, смешиваются с его нынешними печальными наблюдениями жизни природы. Свой  спектакль Митчелл строит вокруг старого человека, лежащего в больнице.  За открывшейся в глубине сцены стеной мы видим чистую палату, суетящихся вокруг больного врачей, капельницы, ветер, раздувающий оконные занавески. На трех экранах над сценой сводится стильное черно-белое видео, похожее на старое хорошее кино: крупные планы старика, снимаемые у нас на глазах, виды бедной природы, старые документальные съемки. Все это проецируется на облупившуюся, растрескавшуюся стену, что добавляет видеосъемке ощущение старины и художественности. А в это время одетые в черное молодые актеры на авансцене по очереди ровными голосами читают роман, будто становятся слышны мысли в голове умирающего больного. Вместе с тем артисты создают те самые звуки, которые слышит герой, гуляющий по берегу моря — шорох шагов по гальке, шум ветра в ветвях, хлопанье крыльев чаек, учащенное дыхание, звук открываемой железной банки с питьем. Эпизоды отбиваются дневниковыми заголовками, настуканными на пишущей машинке: день, число. Видео и музыка то совпадают с текстом Зебальда, то расходятся с ним - так возникает удивительный жанр визуализации романа, который не всякая публика готова считать театральным.  Число разочарованных зрителей, уставших два часа кряду смотреть на сцену, где почти ничего не происходит — разве что безмолвно умирает старик и звучит текст романа в сопровождении стертого, невнятного видео -  было немалым. Но сохранялось ощущение, что именно здесь, а не на самой престижной сцене Авиньона, происходят поиски нового театрального языка.

Мастер и МаргаритаКольца СатурнаКольца Сатурна

Источник: "Московские новости", 12 июля 2012,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.