Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

27.07.2012 | Театр

Времена не изменились

В Художественном театре сыграли «Зойкину квартиру»

В новом спектакле Кирилла Серебренникова есть несколько занятных ходов, которые хочется описывать, что, собственно, и делают все рассказывающие о его постановке «Зойкиной квартиры».

Первый — самый ожидаемый и не обманывающий ожиданий — прямое осовременивание. Любопытно следить за тем, во что в нынешнем времени превращаются персонажи и приметы советского нэпа и как легко булгаковская пьеса ложится на наши реалии. Вот взяточник из ЖЭКа Аллилуя, готовый за деньги закрыть глаза на что угодно (Сергей Сосновский), вот разбрасывающий направо-налево доллары богатей Гусь — узнаваемый гибрид олигарха и чиновника (Алексей Кравченко). Булгаковский китаец Газолин тут превратился во вполне русского мента (Антон Васильев), «прессующего» жуликоватого китайца. Понятно, что именно к криминализированному милиционеру посылают за наркотиками, а сам он прямо в рабочем кабинете норовит по-быстрому трахнуть пышнотелую посыльную в обтягивающем мини.

Серебренников сам сделал редакцию пьесы, приспосабливая ее к сегодняшнему дню и избавляясь от анахронизмов (например, герои говорят про «пивасик»), но в целом режиссер пьесу сохранил. Хохочет зал, когда вернувшийся из мест весьма отдаленных прощелыга Аметистов (Михаил Трухин) снимает с себя одежки одну за одной, а на каждой — знаки, отмечающие путь приспособленца: белая ленточка, оранжевый бант, георгиевская лента и, наконец, нашистская футболка с портретом Путина. Это сегодняшняя вариация тех самых «портретов вождей», которыми, добираясь до Москвы, торговал булгаковский Аметистов. (А под брюками, как выяснилось, были еще красные колготки и узенькие трусики из трансвеститских шоу.) Знакомы нам деловито-приблатненные люди «из органов», пришедшие с обыском и арестом. Ну и, конечно, узнаваемо то, что все до одного тут хотят уехать из России, кто в Париж или Ниццу, а кто в Шанхай, главное, как говорит Аметистов, «дать лататы из СЕСЕРЕ». Вот и в программке первая страница — фотография табло аэропорта со сплошным списком рейсов, вылетающих в Париж.

Запоминающийся ход номер два — это любимые режиссером выходы за пределы реальности. В начале по белым стенам-экранам павильона эффектно мечется абстрактное черно-белое видео вокруг Зойки, бегающей по инстанциям за нужной справкой, — то сужающее круги вокруг нее, то летящее в нее множеством острых углов или разламывающее стену трещиной. Вокруг героини суетятся странные черные люди в огромных шлемах-шарах, гротескно отсылающих к экипировке омоновцев-«космонавтов», пляшут балерины с черными звездами вместо голов. Дальше в спектакле видео будет брошено и забыто, а черные «космонавты» с балеринами явятся в Зойкину квартиру, отмечая наркотический «приход» у морфиниста Обольянинова и кокаиниста Аметистова. Тогда вслед за сюрреалистическими галлюцинациями под китайскую музыку выползет и красный карнавальный дракон, обозначая роль торговца «дурью» китайца Херувима.

Ну и третья составляющая «Зойкиной квартиры» Серебренникова — кабаре. Режиссер взял десять песен берлинского кабаре предвоенных 20-х — 30-х годов ХХ века и заказал для них новые тексты Игорю Иртеньеву и Владиславу Маленко, он пригласил на роль Зойки голосистую красотку и звезду московских мюзиклов Лику Руллу и ввел в спектакль живой оркестр. В его версии вместо модного ателье, демонстрирующего откровенные модели в качестве разминки перед открытием борделя, нехорошая квартира работает как кабаре, и каждая из девиц демонстрирует не столько платье, сколько вызывающий номер. И эти фарсовые номера — зазывные песенки вкупе с комической акробатикой (особенно поражает воображение Мымра — Светлана Колпакова, беспрестанно ходящая колесом и падающая на шпагат), — вызывают в зале такой восторженный хохот, что делается ясно: нашей публике очень не хватает театрализованного кабаре, остроумного и пряного развлечения. Кто сумеет его создать — будет иметь настоящий успех. Ну и, конечно, успех будет иметь (и уже имеет) спектакль Кирилла Серебренникова, который к кабаре добавляет пьесу Булгакова и всегда востребованную игру с сегодняшним днем. Чего же еще?

В принципе всего этого достаточно, чтобы три часа занимать внимание зрителя и иногда к восторгу зала выстреливать эффектными фразами, хоть фирменными булгаковскими, вроде ответа Обольянинова на чаевые: «Мерси. Когда изменятся времена, я вам пришлю моих секундантов», хоть и новейшими, вроде патетического «не забудем, не простим» в исполнении Аметистова. Или смешными трюками-намеками, как то, что невысокий начальник Гусь любит, когда его собеседники стоят на ступеньку ниже. Но, честно сказать, все это из разряда упаковки. Спектакль МХТ вполне презентабельно упакован, а содержательно, как выясняется, о нем сказать почти нечего.

Поскольку в целом он сделан вполне традиционно, то есть главное в нем — актеры, но, несмотря на то, что знаменитостей в постановке Серебренникова много, сильно сыгранных ролей тут нет. И, значит, исчезает вся тоска булгаковской пьесы, оттеняющая ее мрачный угар и остается лишь фельетонная часть. Точно так же несущественными оказываются две отчаянные любовные истории — продувной Зойки к аристократу-наркоману Обольянинову и нувориша Гуся к светской Алле. С женскими ролями в спектакле вообще беда, причем в первую очередь нет главной героини: Лика Рулла очень красивая женщина, и голос у нее есть, но то, как она играет прожженную Зою Денисовну Пельц, — это собрание общих мест. И юная Светлана Мамрешева в роли Аллы пока всего лишь безжизненная куколка, и Ольга Добрина играет Манюшку так вульгарно, что неловко на нее смотреть. Впрочем, знаменитые актеры-мужчины тоже положения не спасают: Алексей Девотченко в роли Обольянинова пока лишь суетится, тарахтит и бьется в истерике. А играющий Аметистова Михаил Трухин хоть и веселит зал, но все же в этой грандиозной, «самоигральной» роли, предвосхитившей Остапа Бендера, не нашел ничего своего, особенного, он даже в роли старухи из дурацких «Примадонн» был энергичнее и смешнее. На этом фоне запоминаешь разве что новое для МХТ лицо — Евгения Сангаджиева в роли Херувима с его экзотической красотой и улыбкой плута, косящего под дурачка. Да странную, будто юродивую, пожилую женщину с набеленным лицом, бродящую по дому в белом девичьем платьице, а в программке названную Квартирой (Татьяна Кузнецова). Душа она этого места, что ли?

Поневоле вспоминаешь из истории театра ту легендарную и очень скоро запрещенную первую постановку «Зойкиной квартиры» в Вахтанговском театре, для которого Булгаков и написал ее. Ту Зойку — Цецилию Мансурову — с огнем в глазах и дьявольски поднятой вверх нарисованной бровью, того Аметистова — юркого Рубена Симонова с пошленьким прямым пробором, как у приказчика. Спектакль 1926 года замечательный режиссер Алексей Попов, человек чистый и прямой, искренне ставил о «пошлости, разврате и преступлении» нэпа, но воспитанные Вахтанговым актеры, приходящие на сцену с улиц нэпманской Москвы, играли сложнее, чем требовала сатира. Они приносили с собой тревогу, бездомность и униженность людей, вовлеченных в чужой угар. Времена вопреки надеждам Обольянинова не слишком изменились до сих пор. Сегодняшние актеры МХТ тоже живут в криминализованной Москве, полной дурных, случайных денег, лжи, наркотиков и вездесущих чекистов. Но, как бы ни осовременивал пьесу Булгакова режиссер, похоже, что актеры не чувствуют ее связи со своей жизнью.



Источник: "Московские новости", 4 июля 2012,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.