Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

12.04.2012 | Литература / Общество

Анти-антиутопия, или…

... На Салоне

Структурировать свою мысль по принципу одна мысль – одна статья, я никогда не умел. Что вижу, то пою (а глаза-то бегают).

На салоне – хочется сказать «на Париже» – широко  представлена Москва литературная: московские писатели, поэты, переводчики, журналисты, издатели и примкнувший к ним почему-то я. Завтракать я стараюсь, по возможности, в обществе писателя Татьяны Толстой, поэта Ольги Седаковой, Льва Рубинштейна (оригинальный жанр) и еще одной Ольги – журналиста, который слушает да ест. Таким образом, я узнаю новости из первых уст, как говорят на федеральных каналах.

Вход на ежегодную парижскую книжную ярмарку туго забит посетительницами и посетителями. Повсюду круглые столы, одиночные выступления, раздачи автографов купившим книгу. Мне достался круглый стол с участием писателя Славниковой. Ведущий – французский писатель и переводчик Юргенсон (женщина). Заявленная тема: «запретные темы». То есть тема дискуссии по определению под запретом. То есть политкорректность. Отсюда и грамматический унисекс: женщины – писатели, женщины – журналисты, женщины – переводчики. Число мужских окончаний в русском языке растет. Только  спортсменок, балерин и певиц не коснулась эта перверсия (скрипачки и пианистки не в счет – за невостребованностью... ах да, еще феминистки). У остальных по Фрейду: зависть к фаллосу.

Русский «биль о правах женщины» – негатив западного. Собирательное «товарищи», «друзья», «коллеги», «мастера культуры», «студенты», по западным меркам, недопустимо игнорирует «представителей прекрасного пола», тогда как в России наоборот: женское окончание указывает на второй сорт. Причем по обе стороны холма, и по русскую и по европейскую, убеждены: лучше грешить против языка, чем против идеологии. Французское «auteur» находит себе пару: «auteure» – так Папагено находит себе Папагену. Допустим, что спятивший генсек обратился к съезду: «Дорохыи товарки и товарищи».

А как насчет того, чтобы, спустившись к завтраку, пить утренний кофе – в моем случае какао – за одним столиком со Славниковой, писательницей с Урала и сильной личностью? Замнем для ясности. Зато встретиться с ней за круглым, послушать о запретных темах, о колодках политкорректности – это интересно. Кстати сказать, ее претензия к издательствам, ориентированным на примитивный вкус, выглядела, как если б автор «Песни о Родине» жаловался на низкую слушательскую культуру (ничего обидного не сказал, сравнил с Дунаевским).

Итак, перечень запретных тем в России. Первое, что я слышу: нельзя открыто поддерживать Путина. Credo, quia absurdum – верю, ибо абсурдно. Креативные перья бойчей прикармливаемых – задразнят до полусмерти. И другого способа ответить, кроме как кулаком, у начальства нет. Якобы за «нашу крысу тошнит» Быков был исключен из состава делегации, представлявшей Москву в Парижском Книжном Салоне. Подтверждением этому бельмо его фамилии в программке. Я без всяких провокаторских штучек, совершенно искренне сказал, что проблема не в тех, кто управляет, а в тех, кем управляют, и что Путин еще недостаточно плох для этой страны. Славникова косвенно согласилась, рассказав, что сразу после выборов ее муж (не знаю, кто сей) написал в своем блоге: «Путин – самый человечный из всех, кто за него голосовал». Вроде бы о том же, что и я. Но без привычной оговорки «такой-сякой-этакий» выходило, что он самый человечный из шестидесяти процентов, принявших участие в выборах. Также, по словам моей собеседницы, не рекомендуется делать гомосексуалиста отрицательным персонажем – как это у нее в романе «2017». Гоп-пля... Публика числом в полтора десятка человек только на треть русская, проживающая в Париже и искупающая это обстоятельство повышенным градусом любви к Родине. Остальные – благонамеренные французские буржуа, они давно перевоспитаны в духе сострадания к жертвам гонений, в том числе и на гомосексуальной почве. Им неловко.

Лиха беда начало. У писательницы на подходе антиутопия. Она предвидит наезд со стороны блюстителей либерального политесса. За что? А вот за что. В 2048 году (роман так и называется «2048»), в России наступила эра поликорректности, теперь класс-гегемон – инвалиды, увечье считается нормой, люди же физически полноценные подвергаются дискриминации.

Что русскому здорово, то французу смерть – правда, французы понимают это лестным для себя образом: критерий здоровья в России не соответствует западным стандартам. А все же с инвалидами это чересчур, даже при том бонусе, который в странах, никогда не граничивших с Россией, получает загадочная русская душа. Сюжет отпугивал соблазном легкой публицистической наживы. К тому же гитлеровская эвтаназия, за которую крещеный мир бьет себя в грудь, это не анекдотическое право на окончания в женском роде или переименование негров в афро... и дальше по месту прописки, вплоть до афрояпонцев (написал «негр» и чувствую, что слово уже сделали неприличным, а замену ему так и не подобрали). Реакция на то, что нацисты называли «эвтаназией», никогда не будет смехотворной. Но этого в моем грешном отечестве «народ не поймет» (произносится с грузинским акцентом). Сразу после «праздника со слезами на глазах» начался отлов покалеченных человеческих существ, которых, в отличие от бездомных псов, отправляли не прямиком на живодерню, а в собачьи питомники, подальше от глаз людских. Да чего там говорить, когда еще «на момент моего отъезда» (1973 год) действовал циркуляр с описанием увечий, не совместимых с нахождением в местах общественного приема пищи. (Процитирую один свой рассказ: «Оркестранту с боголюбивой фамилией Левит не повезло: главкома (Е.Мравинского – Л.Г.) тошнит от его немигающей стекляшки – глаз боголюбивому в свое время высадил дворовый пацан, по имени ВОВ. И кривой музыкант стал играть перед киносеансами».)

Тем не менее сюжет с инвалидами подхлестнул мою фантазию: а как бы я с ним справился, чисто технически? Первое – это чтоб не получилось: «Public school требуется преподаватель(ница) физкультуры. Предпочтение отдается матери-одиночке афроамериканского происхождения с ограниченными физическими возможностями, принадлежащей к сексменьшинствам и исповедующей ислам». После такого одним орвелловским названием не оправдаешься. Стало быть, нужно гипотетическое четвертое измерение. Лично я бы исходил из посылки: антиутопия только выдает себя за страшный сон, который может сбыться. Каждому ясно, что это бой с настоящим. Иначе это была бы утопия, очередная песнь о казарме. Орвелл наложил картины Лондона времен войны на энкаведистскую практику в республиканской Испании, откуда, подобно Кестлеру («Слепящая тьма»), вернулся заклятым кремленологом. В этом смысле «Дивный новый мир» Хаксли – в отличие от «1984» – роман отгадок и антиутопией не являетяся, поскольку, повторяю, антиутопия – осуществленная утопия. Но иному автору по душе рубище пророка. Притворимся, что верим ему, что описываемое им – действительно грозное видение грядущего. За это нам позволено будет увидеть – как видят «сон во сне» – антиутопию с точки зрения антиутопии, когда последняя уже стала привычной: колченогая сборная, хор немых, расстрельная команда, состоящая из слепых, президент – даун. Словом, вчерашний самиздат. Одни сочиняют басни про царя зверей, другие про президента-дауна. Но освещение одного и того же стога сена, как показал известный импрессионист, в течении дня меняется. Пусть для человека благонамеренного басни по-прежнему «смерть моя», тогда надо уточнить почему:  не «кто что ни говори, хотя животные, а все-таки цари», а ровно наоборот: хоть и цари, а все-таки животные. Благонамеренность сегодня предполагает членство в обществе защиты животных, нельзя их обижать.

И вот внутри одного страшного сна нам снится другой – кошмарнейший. Антиутопия в рассуждении антиутопии. Людей с ограниченными физическими возможностями сменяют в Кремле животные. Человечество на протяжении своей истории их нещадно эксплуатировало, забивало кнутом, ставило на них опыты, даже использовало в пищу. «Кто здесь власть?» – «Мы здесь власть!» – скандируют четвероногие. Я просыпаюсь, какое счастье: нами правят безрукие, безногие, безголовые – но люди! Да-да, они тоже люди. И намерения у них благие. Ну, не верят они в обещание для себя царства небесного и хотят его иметь на земле. По-человечески их понять можно. Хочу назад, из 2084 в 2048, хочу к калекам.

«На салоне» я во второй раз. Семь лет назад на встрече Путина с русскими писателями, здесь в Париже, явка была почти стопроцентной, не досчитались буквально пары-тройки человек. Сегодня те же самые писатели не рискнули бы дать интернет-пользователям компромат на себя и не пошли бы. Как они поступят завтра – Бог весть, это от них не зависит. Их девиз: падающего толкни, сильного поддержи.

Один из тех, кто тогда не ходил и завтра не пойдет, кто никогда не ломал шапку перед начальством, кто на Болотной, как рыба в воде, сказал мне – на вопрос: «Ну, хорошо, допустим, ваша взяла, выборы были настолько честными, что понадобился второй тур – за кого бы вы стали голосовать, за Путина или за Зюганова?» – «А я бы не пошел».

Выясняется, что мои французские суточные чуть больше российских, чего быть не должно. На сущие копейки. Но ведь распиливать можно и пилочкой для ногтей, вон Левша блоху подковал. Это я в шутку. Установилась хорошая погода, выглянуло солнышко, как не пошутить. 











Рекомендованные материалы



МРП

Все крепнет ощущение, что многие, очень многие испытывают настоящую эйфорию по поводу того, что им вполне официально, на самом высоком уровне, разрешили появляться на публике без штанов и гулко издавать нижние звуки за праздничным столом.


Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.