Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

20.12.2005 | Театр

С литовским акцентом

Столичный театр первой половины декабря: «Рассказ о семи повешенных» и «Балтийский дом» в Москве»

«Литовский акцент» - таким был подзаголовок второго фестиваля «Балтийский дом» в Москве», которым начался нынешний декабрь. Приезжая в столицу,  питерский театральный фестиваль решил привезти не дайджест программ последних лет, а «свое все» - литовский театр, который традиционно оказывается гвоздем программы «Балтдома». Из шести спектаклей на этот раз – пять были поставлены литовцами. А в Москве перед началом «Балтдома» вышла премьера самого известного московского литовца – молодого режиссера Табакерки Миндаугаса Карбаускиса.

В сущности, до середины декабря в театре других заметных событий не было – так и прошли эти две недели «с литовским акцентом».

Карбаускис поставил Леонида Андреева -  «Рассказ о семи повешенных», короткую историю о восьмерых, ждущих смерти. Сначала – о министре, которого предупредили о готовящемся на него покушении (он знает, что террористов схватят, но не может преодолеть ужаса), затем – о тех самых выданных провокатором пятерых террористах,  которым теперь предстоит казнь, а с ними – о разбойнике Цыганке и туповатом крестьянине-убийце Янсоне, тоже ждущих виселицы.

Карбаускис очень далек от того самого «литовского метафоризма», который считается определяющим качеством литовского театра. Правда, от него далеки и прочие режиссеры-литовцы (кроме разве что Някрошюса, под которого этот термин и был придуман), но Карбаускис, ставящий спектакли лаконичные, сдержанные, почти суховатые – дальше всех. На этот раз он превращает рассказ в пьесу не традиционно раздавая его диалоги персонажам, а просто раскладывая прозаический текст на голоса, как любит делать Гинкас. Один из героев выходит то рассказчиком, то жандармом, то превращается в висельника, молодые террористы поначалу семенят гурьбой с подносами в руках, изображая слуг вокруг министра, а потом двое из них переоденутся и выйдут в виде родителей, навещающих сына перед казнью. Артисты у Карбаускиса как всегда играют с удивительной для Табакерки точностью и сдержанностью. И если на этот раз кто и выделяется из их согласного хора, то разве что Дмитрий Куличков, который играет Цыганка с неудержимой, заразительной, лихой веселостью, и, кажется, ни минуты не может постоять спокойно. И лишь только он сбросит шинель другого героя и нахлобучит драную шапку, губы его тотчас разъезжаются в ухмылку, а вслед за ним расплывается и весь зал.

«Рассказ о семи повешенных» - произведение не великое, вот и спектакль Карбаускиса вышел не крупным, но каким-то удивительно ясным и чистым, лишив Андреева тех невыносимых свойств, за которые его особенно любили курсистки – надрыва, крикливой сентиментальности.

Рассказ, где речь идет об ожидании смерти и каждый из героев беспрестанно прислушивается к собственным предсмертным ощущениям, получился совсем не тягостным. Здесь будущие повешенные появляются смешливым молодняком, оттирают замерзшие уши, словно с мороза, весело толкаются и вешают свои пальто в углу на вешалке. Они с визгом скатываются по крутому пандусу сцены, будто с горки прямо к залу, дерутся подушками в тюрьме (неважно, что по Андрееву они сидят в одиночках), а, уходя на виселицу, снова сбрасывают пальто и парами шагают за кулисы, где громко раздается шум волн, словно идут поплавать. Пальто остаются на «берегу» вместо трупов с синими высунутыми языками, которые так подробно описал Андреев. Эти пальто, которые и на программке к спектаклю нарисованы висящими рядком на плечиках, видимо, и есть образ смертных тел. (Наверное, оттого полумертвый от страха террорист Вася Каширин перед уходом на казнь и закутывается в толстое одеяло, так, что сверху на нем едва застегивается пальто, - он пытается защитить  свое жалкое тело).  А тела артистов, постоянно меняющих одежки, живут в этом тряпье, как бессмертная душа: вот сбросили они пальто после казни и снова пошли кататься с горки. Видимо, именно это имела в виду самая молоденькая террористка Муся, когда говорила, что смерти нет.

Теперь про «Балтдом».

Открываться он должен был спектаклем Андрея Могучего «Д.К Ламанческий» - вполне безумным произведением, только отдаленно напоминающем о сервантесовском романе. Здесь дело происходит в разрушаемом Доме культуры под названием «Ламанческий» (название из светящихся лампочек висит под потолком), среди гор выброшенных книг, а Дон Кихота (он же Уно) играет неистовый Александр Лыков. Поскольку  второе имя Пансы (его играет артист БДТ Сергей Лосев) – Муно, ясно, что тут не обошлось без Мигеля де Унамуно и его «Жития Дон Кихота и Санчо…», а так же многих других книжек и идей. 

Из всего этого, фантазий Могучего, льющихся потоков воды, света, видео и всяких визуальных эффектов, которые придумал художник Александр Шишкин, получился совершенно безбашенный спектакль, на который в Москве билеты разошлись с лету.

Но из-за болезни Лыкова это дикое произведение к нам не приехало и зрителям пришлось удовольствоваться другим спектаклем «Балтийского дома» (он ведь, как известно, не только фестиваль, но и театр) – «Мастером и Маргаритой», зато в постановке весьма уважаемого литовского режиссера Йонаса Вайткуса. В Питере этот спектакль публика любит – и в первую очередь из-за того же самого Лыкова, который со своим знаменитым бешено горящим взором играет Воланда. Но Лыков, понятное дело, приехать не мог, и московские зрители, пришедшие посмотреть на любимого актера, были весьма разочарованы длинным, архаическим и тяжеловесным спектаклем.

Далее в программе были два главных хита фестиваля: «Песнь Песней» Эймунтаса Някрошюса и «Эдип-царь» Оскараса Коршуноваса. И сюрпризы: неизвестный в России, но, как объявлено, модный в Литве режиссер Цезарис Граужинис с двумя спектаклями и сделанная на сцене «Балтдома» постановка Ольги Субботиной для трех актрис, где главной приманкой служила Лия Ахеджакова.

Хиты, само собой, не осрамились. «Песнь Песней» - пронзительный и простой, как детская игра, спектакль, где сельская любовная история приподымается ввысь библейским текстом – уже приезжала в Москву год назад. А Оскарас Коршуновас привез спектакль трехлетней давности – наверное, не лучшую свою постановку, но очень эффектную, яркую и агрессивную, которую стоило посмотреть.  Действие трагедии Софокла он поместил на детскую площадку среди всевозможных лесенок, качелей и каруселей, где скакали и крутились серые человечки с огромными головами пупсов. Именно их царем был Эдип – молодой мужчина в костюме и галстуке, строящий свои речи перед кукольным народцем в жанре предвыборных выступлений. Тут в роли хора пищали людишки в масках Микки Маусов, а их корифей в образе огромного безглазого игрушечного медведя басил скрежещущим звуком робота. Да и прорицатель Тиресий эдаким чертом выскакивавший из песочницы, оказывался черным, будто обугленным Буратино.

Напридумал всего Коршуновас на пятнадцать спектаклей. И взрыв, после которого от грибка в песочнице оставался один столб, а хор в искореженных масках выглядел как стая горгулий. И полуголого Эдипа, ставшего античным героем в пиджаке, повязанном через плечо. И малышовые качели, которые словно весы в руках богини, подбрасывали вверх каждого, кто спорил с Эдипом, будто оценивая легковесность их слов. И даже знавшего все тайны старика-пастуха, что весь спектакль сидел на краю детской площадки, но не желал рассказывать правду о страшном прошлом, словно ветеран, который догадывается, что бывает после таких разоблачений. В общем, это был спектакль-монстр, но смотреть его было интересно. С сюрпризами дела обстояли хуже.

Впрочем,  спектакли Цезариса Граужиниса, поставленные в его крошечной «Цезарис групп»,  смотреть тоже было любопытно. Новый вильнюсский театр, где работают только пять молодых актеров, учеников Граужиниса, два года назад окончивших институт, показал сразу две камерных постановки: по английской пьесе «Покушения» и немецкой – «Арабская ночь», которую уже не раз ставили в Москве.

Граужинис, хоть и учился в Москве, у Гончарова и Захарова, продемонстрировал холодноватый и формальный европейский театр. И в том, и в другом спектакле перед зрителями была маленькая пустая сцена, а на ней -  пять актеров, пять стульев плюс экран.

Актеры играли энергично и гротескно (что очень принято у литовцев), но «внешне», да и обе пьесы, выбранные Граужинисом, были чисто «разговорные», чего не слишком любят в русском театре. Зато текст англичанина Мартина Кримпа звучал забавно – он выглядел даже не пьесой, а бойко разыгранным постмодернистским коллажем из пародийно звучащих разностильных фрагментов: то будто бы перебираются разные  сценарии для фильма (детектива? боевика?), потом кажется, что для выборов, для торговой рекламы, для патриотической или фашистской листовки, для террористического воззвания. Получалась история про манипуляцию сознанием: все сюжеты и темы, которыми лихо жонглировали актеры в строгих офисных костюмах, перехватывая реплики друг у друга, крутились вокруг  женщины по имени Анна.

То казалось, что нам предлагают расследование, и она убита, то – что она убийца. То, что Анна - бизнес-женщина, богачка, то – что одинокая и неустроенная, синий чулок,  то – душа компании, устроительница вечеров для тех, кому за 30, то – террористка. Она была одиночкой - охотницей за головами, потом – справедливой мстительницей за убитую семью, малолетней актрисой порно, красавицей-матерью, мечтающей очистить страну от черных, евреев и подобного сброда.

И все это – в диком темпе, без переходов. У нас таких текстов не ставят, поэтому следить за превращениями сюжета было занятно, хотя для полутора часов выглядело это слишком однообразно.

Расстроили «Чокнутые королевы». То есть, на самом деле в них ничего особенно грустного не было – классическая антрепризная поделка с тремя известными актрисами. Обидно было, что, во-первых, актрисы хорошие и не слишком замыленные в антрепризной халтуре – и Ахеджакова, и Эра Зиганшина, и малоизвестная Мария Кузнецова из Александринки (разве что кто-то помнит ее Крупскую в «Тельце»). Да и у Субботиной, вроде, режиссерская репутация до сих пор не была подмочена. Но что их всех заставило взять многозначительную и нудную пьесу Даниэля Калля с классическим сюжетом: встретились три тетки в  замкнутом пространстве (причем, одна – с приветом, другая – истеричка, а третья – болтает без умолку), – понять не удалось. И  ладно бы – сделали классическую веселую антрепризную залипуху, так нет - нагородили многозначительной ахинеи с немецкими обертонами: то расскажут, как сумасшедшая сестра труп папаши держала дома и таскала по комнатам, то – как  ее нормальная сестра ходила плевать на могилу папы. Впрочем, говорят, спектакль этот в Барнауле имел успех. Понять можно: Ахеджакову любят в любом виде, а мутную пьеску в отсутствии информации, видимо, приняли за продвинутую современную драматургию и ради любимой актрисы отнеслись с почтением. Но в Москву, особенно на фестиваль, привозить ее все же не стоило. Впрочем, к «литовскому акценту» спектакль этот никакого отношения не имел.



Источник: "Русский журнал", 14.12.2005,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.