Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

16.12.2005 | Театр

Прекрасно готовит и разогревает

Евгений Гришковец и Александр Цекало показали «по По» – вольные пересказы классика романтического хоррора

Мне очень нравится эта идея. Вот взять и просто начать рассказывать слушателям давно прочитанные рассказы Эдгара По – с ошибками, прибавлениями, новыми поворотами – прямо так, как они сохранились в памяти с детства, так, как рассказывают страшилки в пионерском лагере после отбоя. Я и сама, помню, так рассказывала Конан Дойля, про желтое лицо. Тут важно уметь правильно подойти к страшному месту – обставить эффектами, замедлить темп, понизить голос… Но у Гришковца все по-другому.

Он говорил, что Эдгара По вместе с Джеком Лондоном и другими классиками  рассказывал, когда служил на флоте, друзьям-матросам, чтобы скоротать длинные дежурства. Потом вспомнил об этом в начале девяностых, создав в Кемерово свой театр «Ложа».

Сначала сочинилось смешное название «по По», а потом сама идея спектакля. Тогда он запретил актерам перечитывать рассказы и снова, как в армии, пересказывал их, чтобы они играли «с голоса», напитавшись его собственными воспоминаниями и отношениями с текстом.

Четыре года назад Гришковец опять вернулся к этой идее и поставил «по По» с латышскими актерами в Новом Рижском театре. Тогда ему пришлось с изумлением обнаружить, что молодые артисты этих рассказов сроду не читали и поэтому ироничный и очень далеко уходящий от автора пересказ Гришковца для них оказывается настоящим По. Теперь он снова возвращается к этим текстам, уже в Москве, в паре с Александром Цекало, который привычнее смотрится на эстраде или в телевизоре, чем в маленькой черной и почти пустой коробочке сцены, где идет «по По». Цекало, как выяснилось, По читал, но перечитывать и ему Гришковец запретил, да и сам, боясь сбить воспоминания, снова брать книгу не стал, а только попросил, чтобы жена напомнила ему имена героев.

Спектакль начинается с рассказа «В смерти - жизнь»: «Меня мучила жестокая лихорадка и не было ей конца…» и дальше о том, как герой откусил кусочек от слипшегося в комок опиума. Вернее спектакль начинается даже не с рассказа, а только с его зачина, предшествующего истории про овальный портрет. Потом, почти все представление, так и будет: два человека, один – в светлом костюме и шляпе, с интеллигентным и немного озабоченным лицом (это Гришковец), а другой – в брюках и белой рубашке, простодушный и экзальтированный (это Цекало), станут рассказывать друг другу вместо самих историй По, - вступления к ним, где больше рассуждений, чем собственно сюжетов. И дальше можно лишь удивляться или радоваться тому, каким образом начинают вести себя эти рассуждения и эти сюжеты, когда персонажи, то весело перебивая друг друга (в жанре «а вот еще был случай»), то, сев одиноко в уголок, заводят истории по По.

Сами рассказы, - не то, что осовремененные, а скорее забавно и нелепо обставленные современными деталями, - уезжают куда-то в сторону, почти до анекдота, но потом все же как-то выруливают обратно. Вроде «Бочонка Амонтильядо», который Цекало рассказывает целиком, от первого лица, поначалу прикидывая, как лучше убить Фортунато: в будний день все уходят на работу, а раньше вставать не хочется, да и после работы все устали; лучший день для убийства - день города, когда по главной улице обязательно идет какая-то идиотская спартакиада и всюду неразбериха… Все это - вместо упоминания о том, что герой решил убить врага во время карнавала.

Или рассказ Гришковца из «Погребенных заживо» о некоем конгрессмене из Балтимора, который женился на умнице-рукодельнице (прекрасно готовила, еще лучше разогревала), занявшей первое место на конкурсе красоты, а потом она умерла. И что вдовец, как человек модный и передовых взглядов, похоронил ее не в земле, а в склепе. И что вторая жена (занявшая второе место в том же конкурсе) готовила так плохо, что конгрессмену приходилось питаться по столовкам. Тогда он решил навестить в склепе первую жену – может, саван сменить или подмести перед входом…

Надо сказать, что зрителям, в отличие от актеров, как раз хорошо бы помнить рассказы По для того, чтобы понимать весь сюжет взаимоотношений автора рассказов с автором спектакля, веселиться над парадоксальными превращениями и видеть, как маскирующаяся серьезом романтическая ирония  классика оборачивается в фарс или, наоборот, в неожиданно грустный комментарий.

Персонаж, которого придумал для себя Гришковец, очень близок к знакомому нам герою его моноспектаклей.

С его любовью к подробностям (в «Истории с воздушным шаром» он к чему-то упоминает английскую королеву, которая в очередной раз болела ифлюэнцей). Или самокопаниям: из «Беса противоречия» берет начало длинный рассказ, о том, что вот каждому чувству соответствует какой-нибудь орган, и только для чувства противоречия – нет органа, а как было бы интересно… (и дальше – мучительные попытки разобраться в себе, очень напоминающие некоторые повороты в «ОдноврЕмЕнно»). Вот так же он рассуждает и о газетах: почему выдумка – всегда страшно, а в газетах пишут правду и совсем не страшно? Вот написали, что 58 человек задохнулись в яме – и не страшно, а ведь, если представить себе, как каждый из них…

Цекало, изображающий скорее простака, играет смешно, но более эстрадно: он сам над своими рассказами хохочет, хлопает себя по коленям, впадает в гнев, округляет глаза и беспрестанно жестикулирует («сделал вот такой разрез - от левого плеча до правой печени – нет, на себе не показывают…»). У него особенно забавно звучат сочетания романтических деталей с обыденными: «сижу я как-то в своем замке, в самой высокой башне, пью портвейн…» (это пересказ стихотворения «Ворон», и еще: «ворон сел на эбонитовую статуэтку, которую дядя привез из Африки - ну, знаете, какие люди из-за границы привозят, мол, я отдыхал тут). Он очень буднично, как-то походя, говорит: «и тогда я решил его убить…» и не раз за спектакль растерянно замечает: «никого больше не было, все как-то умерли…».

А еще в его рассказах постоянно присутствует магазин «Все для дома», куда герои заходят купить то отравленную свечу, то лопату, чтобы выкопать покойника. И  у них постоянно сердце екает, подсказывая в какой именно свежей могиле лежит нужный покойник.

Персонажи ходят по маленькой наклонной площадке среди развешенных колокольчиков, которых не выносит герой Цекало (видимо, с тех пор, как замуровал в «бочонке Амонтильядо» своего врага, одетого в костюм шута с колокольчиками). В конце оказывается, что колокольчики без языков (Гришковец: «я вам давно хотел сказать, но вы ведь слова вставить не даете…») и, рассуждая о том, какая смерть приятнее («а вот есть еще модный японский яд, все натуральное, на травах…»), они уходят. А зрители остаются, оживленно обсуждая рассказы По – кто как их помнит и что смог узнать в прихотливом сочинении Гришковца, где больше намеков и игр, чем цитат.

Кстати, оказывается, поначалу в спектакле еще были предусмотрены какие-то «мертвые мальчики», но перед самой премьерой автор-актер-режиссер решил, что их не будет. Так что все мальчики остались живы.



Источник: "Газета.ру", 14.12.2005,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.