Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

23.11.2011 | Театр

Сигналы инопланетянина

Иван Вырыпаев поставил в «Практике» спектакль об иллюзиях

«Иллюзии» Ивана Вырыпаева в «Практике» играют очень редко. Видимо, это связано с участием польской актрисы Каролины Грушки. Хотя, на мой взгляд, их невозможно играть часто, поскольку это не совсем спектакль, а скорее какой-то загадочный тест, которым Вырыпаев проверяет публику. Или даже сеанс связи, где он через актеров пытается транслировать залу некое зашифрованное послание.

Подобное он уже практиковал в спектакле «Комедия» — там два актера попеременно рассказывали зрителям анекдоты, совсем не казавшиеся смешными. Вероятно, это было изучением возможностей человеческого чувства юмора. Теперь с любопытством естествоиспытателя Вырыпаев проверяет зрительскую сентиментальность.

Понятно, что для лабораторных опытов не нужна пышная обстановка, так что в «Иллюзиях» драматург снова не приглашает режиссера и ставит спектакль сам в еще более аскетичной манере, чем «Комедию». На этот раз перед маленьким залом «Практики» стоит стандартная лекторская трибуна с микрофоном, и четверо молодых артистов — две женщины и двое мужчин — по очереди выходят к нему, чтобы докладывать пьесу.

Нам рассказывают историю о жизни двух дружеских пожилых пар: Сандры с Дэнни и Альберта с Маргарет. Начинается все с того, что 82-летний Дэнни, прожив с любимой женой больше пятидесяти лет, умирает, а перед смертью хочет высказать ей, как сильно он ее любил и как много она для него значила. Один из важных рефренов этого длинного признания (а Вырыпаев любит поэтическое построение текста с постоянными рефренами, как мы помним еще по «Кислороду») — то, что «настоящая любовь может быть только взаимной». В верности этой максимы героя в молодости убедила жена, потому-то он ей никогда не изменял.

Следующий эпизод: через год умирающая Сандра зовет Альберта, и вот уже он слышит признание, что женщина любила его всю жизнь, но, уверенная в счастливом браке Альберта с Маргарет, не хотела смущать друга семьи. Оказывается, Сандра знает, что настоящая любовь бывает и невзаимной. Вернувшись домой, Альберт понимает, что на самом-то деле всю жизнь тоже, не отдавая себе в этом отчета, любил Сандру (то есть все-таки любовь может быть только взаимной). Потрясенный открытием, он сообщает о нем своей 84-летней супруге, уверяя что, стало быть, она тоже любила его не по-настоящему. Маргарет (а «она была умная женщина с хорошим чувством юмора» — это второй рефрен «Иллюзий») сначала называет мужа старым пердуном, а потом объявляет, что он прав и она всю жизнь была любовницей Дэнни.

Можно пересказывать сюжет и дальше, он еще не раз перевернется через голову, доказывая, что все наши взаимоотношения — сплошные иллюзии. Но, пожалуй, только самые простодушные зрители могут считать, что дело тут действительно в схематическом и весьма холодном сюжете о неких стариках, живущих в безвоздушно-стерильном пространстве неведомо где (что обозначают условно иностранные имена), и неведомо когда (в одном из флешбэков поминают, что 35 лет героям было в 1974 году, то есть события пьесы произойдут еще не скоро). Зритель хоть немного более чувствительный, ощущает невнятное беспокойство и не может решить: то ли он чего-то не понимает, то ли его используют.

Пьеса, состоящая из трюизмов: «Любовь — это труд, любовь — это ответственность, любовь — великая сила, любовь побеждает смерть» и т.д., похожа на камлания гипнотизера и одновременно на рассказ сентиментальной пэтэушницы о прочитанном любовном романе. Загадочней всего сам этот стертый многословный текст, состоящий из речевых банальностей, бедный, как обратный перевод с какого-то иностранного языка, что совсем не похоже на обычно яркий язык Вырыпаева. Ясно, что сама материя этого текста — такой же концептуальный «отказ», как «лекционный» способ его игры и как то, что двое из четырех актеров — Каролина Грушка и Казимир Лиске — иностранцы, играющие не на родном языке.

Патетический напор банальностей «Иллюзий» так велик, что их невольно про себя иронически комментируешь, и, услышав признание Альберта: «Мы думали, что это было любовью, но все это было не то», нельзя не вспомнить еврейский анекдот: «Сарочка, оказывается, то, что мы принимали за оргазм, было астмой». Вырыпаев сам чувствует, что пафос становится невыносимым и пытается его несколько сбить, например, выпуская Казимира Лиске прервать сюжет какой-нибудь уж совсем забубенной информацией, вроде того, что на самом-то деле Сандра и Дэнни были родными братом и сестрой. И когда публика вытаращивает глаза, актер объявляет: «Шутка!». Кроме того, в пьесе, которую можно без потерь пересказать за три минуты, есть загадочные отступления, пересказать которые невозможно вовсе, потому что они похожи на бред или наркотический гон. И даже шутки тут звучат словно шутки робота или инопланетянина.

Приходится признать, что это произведение Вырыпаева для людей с земли принципиально непознаваемо, как непознаваем для инопланетянина наш мир. Иван сигнализирует нам о своей растерянности, присоединяясь к последним словам покончившей с собой героини: «Я окончательно перестала понимать, как тут все функционирует». А мы его сигналы воспринимаем, как туземцы азбуку Морзе, или, напротив, как цивилизованные люди африканский барабанный телеграф, передающий дальним племенам предупреждение о надвигающейся опасности. Музыка, да и только. 



Источник: "Время новостей", 17 ноября, 2011,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.