Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

11.07.2011 | Театр

Учат в школе

«Табакерка» играет «Чайку» на сцене МХТ

«Чайка» Константина Богомолова на сцене МХТ начинается очень энергично, резко, и кажется, что вот сейчас будет интересно.

Сценограф Лариса Ломакина построила на сцене огромный павильон, похожий на учительскую старой школы с грязными окнами, облупившейся штукатуркой и пятнами на стене от писательских портретов, из которых остался только один покосившийся Толстой (к нему потом будет апеллировать Тригорин в своих жалобах на нехватку таланта).

Посреди «учительской» Треплев (Павел Ворожцов) валяет дурака, шевеля губами и бурно жестикулируя под трескучую учебную фонограмму, представляющую речь шизофреника. Школьница Маша (Яна Сексте) в форме с черным фартуком кокетничает с молодым веселым учителем Медведенко (Алексей Комашко), бегает от него, становится в позы перед его фотоаппаратом, залихватски опрокидывает стопочку, украденную из учительского шкафа, и, выпендриваясь, неумело курит. Треплев колдует над прибором для опытов, состоящим из двух красных лампочек,— у него в спектакле они должны стать «красными глазами дьявола». Прибегает пухленькая свежая Нина с сияющими глазами (студентка РАТИ Яна Осипова), она разговаривает с интонациями отличницы на школьном утреннике, но от нее идет такая волна полной сил, радостной юности, что остальное уже неважно. Кажется непонятным, как чеховскую пьесу Богомолов будет упихивать в обстановку советской школы, но это даже интригует: а вдруг получится? Классические тексты известны своей пластичностью — с их помощью можно сказать что угодно.

А вот еще одна увлекательная заявка на поворот пьесы: лишь только на сцену под бурные аплодисменты зала выходят все «народные», то есть старшее поколение персонажей, среди которых в роли Дорна — Олег Табаков, Аркадиной— Марина Зудина, а Тригорина — Константин Хабенский, оказывается, что звезды тут играют самих себя. Особенно хохочет публика над Табаковым, который сердито кашляет, когда видит, что Зудина целуется с Хабенским, словами Дорна жалуется на то, что не сумел сколотить состояния, и горделиво признается в том, что его всегда любили женщины. Сплошь и рядом актеры свои реплики обращают в зал, и благодарная публика МХТ понимает: это ее пригласили посмотреть школьный спектакль нахального и развинченного мальчишки Треплева, ей, а не друг другу тут жалуются на жизнь, бездарность и несчастную любовь.

Все это могло бы получиться интересно: пусть не глубоко, но во всяком случае неожиданно, парадоксально и т.п. А получилось никак, поскольку ничего из заявленных в начале поворотов, тем, возможных внутренних сюжетов не продолжается. Формально спектакль выглядит классическим «ретро-осовремениванием», так когда-то на той же сцене Кирилл Серебренников ставил «Лес» Островского, перенося его действие в 70-е годы ХХ века. Богомолов вроде бы поместил «Чайку» на рубеж 60-х (в последнем акте телевизор без конца повторяет интервью вернувшегося из полета Гагарина), но здесь время оказывается весьма неопределенным — это просто некое условное позднесоветское прошлое, где звучит неумолкающая фонограмма — от песен Зыкиной, Визбора и Окуджавы до Шевчука и Гребенщикова. Точность в деталях связана с точностью мысли, а единой, внятной мысли в этом спектакле не угадывается, и безнадежным прекраснодушием звучат слова Дорна, адресованные Треплеву: «Художественное произведение непременно должно выражать какую-нибудь большую мысль. Только то прекрасно, что серьезно».

В сущности, после экстравагантного начала спектакль катится, как тысячи других рутинных «Чаек», тягучих и ничего не имеющих в виду. Разве что тут все происходит в школьном антураже: и спать почему-то ложатся не на кровать, которой нет, а на шкаф, что весьма неудобно. И бессмысленно задавать вопрос, почему так, или какую роль в этом «школьном» раскладе, к примеру, играет Дорн (школьная медсестра?), почему девочка в форменном платье объявляет, что выходит замуж, или отчего взрослый мужчина, подвернув штаны, скачет по столам, как по камням на реке, в то время как остальные участники этой сцены ведут себя так, будто они в помещении. Я, разумеется, не хочу сказать, что все это невозможно, но спектакль всему этому должен давать хоть какое-то объяснение.

Апофеоза рутинный театр достигает в сцене пьяной дискотеки (по Чехову — третий акт), где под душераздирающий репертуар «Ласкового мая», Шуфутинского и поп-рэпера Ноггано, исполняющего кабацкий вариант «Облаков» Галича, перед нами разворачивается сцена пьяных признаний, исполненных с самым пошлым актерским наигрышем — с заплетающимися языками, не слушающимися ногами и дешевыми слезами. После нее в антракте не читавшие Чехова зрители, которых в мхатовском зале оказалось на удивление много, двинулись на улицу, в полной уверенности, что спектакль окончен.

В последнем акте режиссер еще будет пытаться шокировать зрителя: много испытавшая Нина вернется развязной, как малолетняя проститутка. К ужасу когда-то наглого пацана, а теперь утихшего Треплева, вспоминающего о былом, лишь когда в тоске бренчит на гитаре «Осень» Шевчука, Заречная станет делать себе кокаиновые дорожки, а потом равнодушно снимет трусы и ляжет перед влюбленным на стол, раздвинув ноги. Треплев наденет очки, близоруко заглянет ей под юбку, и тут грянут «Часовые любви», которые звучали при их первом поцелуе. Крушение надежд.

В этом спектакле как-то особенно верно и обидно прозвучат слова Треплева: «Я так много говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к рутине». Вот так и в спектакле все, что хочет выглядеть, как новые формы, все равно работает в унылой парадигме рутинного театра. В трусах — без трусов, в усадьбе или школе — какая, в сущности, разница, если это не приносит новых смыслов? И это очень жаль — молодые актеры «Табакерки» хороши и готовы к новому. 



Источник: "Московские новости", 6 июля, 2011,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.