Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

07.06.2011 | Театр

Жестокий мир

На чеховском фестивале показали «Неподвижных пассажиров» Филиппа Жанти - новую редакцию старой постановки

Свою первую, легендарную версию этого спектакля,  с названием, тогда переводившимся, как «Неподвижный путник», Филипп Жанти показывал в Москве и Питере пятнадцать лет назад, в 1996-м. Именно с этим спектаклем, - где мы увидели, как режиссер уходит от привычного ему кукольного театра в какой-то удивительный поэтический жанр, смешавший драму, танец, пантомиму и клоунаду, - связано восторженное отношение к Жанти наших театралов, с тех пор почитающих его гением.

Теперь режиссер сделал новую редакцию «Voyageur Immobile», перевел его название в множественное число  и привез на Чеховский фестиваль. Но это совсем другой спектакль.

Казалось бы, почти все ключевые сцены сохранились; по изумительно красивым фотографиям, где на фоне цветных экранов люди в песочных костюмах все так же танцуют в бумажной пустыне, плывут по синему полиэтиленовому морю или кувыркаются в кудрявых целлофановых облаках,  – можно и не догадаться о том, что во взгляде семидесятитрехлетнего режиссера на мир произошла кардинальная перемена. Но тот, кто увидит в театре «Неподвижных пассажиров» (так теперь переводят название), - поймет.

Прежний спектакль был о детском ощущении мира, свойственном всему человечеству. Его герои носили панамки, чепчики, похожие на младенческие, детские летчицкие шлемы и короткие  штанишки. Они дурачились, играли, пели малышовые песенки и восторженно ужасались страшилкам. Они познавали мир с радостным любопытством и открытостью, и постоянно изумляющий мир был добр к ним. Да, в нем были ссоры и даже смерть, но обиды мгновенно таяли, а смерть казалась легкой и голые герои, которых запаковывали в полиэтиленовые пакеты в присутствии милого ангела, потом встречались на облаках, окруженные открыточными рамками с розочками и одетые в веселые маскарадные колпачки.

Теперь не то. В программке к новому спектаклю Жанти пространно рассказывает, как недавно ездил с гастролями в Израиль и какой ужас он испытал, побывав на арабских территориях. Именно это, как говорит режиссер, придало новому спектаклю несколько более восточный оттенок – разрослась «пустыня», стало больше пения. Но ясно, что дело не в одном Израиле, а во всем мире, который за эти годы стал в глазах Жанти агрессивнее, нетерпимее, страшнее.

Уже нет на актерах коротких штанишек и глупых шапочек, но есть шаровары, котелки, феска и тюрбан.  Нет детских песенок, игр «я в домике», смешного превращения картонных коробок в животных – речь идет о взрослых. Раньше разные языки актеров труппы, вплетаясь в музыкальную ткань спектакля, становились гомоном большого мира, теперь чужие языки – знак непонимания, герои требуют друг у друга предъявить документы, показать содержимое чемодана, и это вовсе не шутка, как было прежде. Раньше герои нежно нянчили пластмассовых пупсов, строились с ними в композицию Святого семейства, а теперь одна из мамаш игрушечного младенца размахивает ножом, а другие отшвыривают кукол со словами: «на меня не похож». Вместо маленького дружелюбного города со светящимися окнами и  шумом машин теперь посреди пустыни вырастают башни-близнецы, вокруг которых герои шумят об акциях и Альфа-банке, и, конечно, эти башни рушатся.

Теперь плывущая по волнам картонная коробка с надписью «Fragile (хрупкое)» становится местом нешуточного соперничества героев. Изменилась даже прежняя уморительная сцена, где коробка оказывалась разделена на «комнатки», в каждую из которых втиснут голый кукольный младенец с «настоящей» головой. Теперь эта коммунальная жизнь с перепалками и перестукиваниями выглядит куда жестче и, когда к одному из «мальчиков»-голышей подселяется «девочка», отодвигающаяся стена совсем сплющивает соседку. Большая коробка разваливается, пуская светящиеся комнатки с героями по отдельности плавать по волнам, но это только поначалу кажется свободой – каждый домик в одиночку тут же тонет.

Поток  метафор и микро-притч, из которых строится спектакль Жанти, стал выглядеть куда определеннее, и, если раньше его поэтический мир чурался конкретики, а говорил скорее о всеобщем и неизменном – любви и смерти, страхах и открытиях, потерях и надежде, - то теперь многие из его картин  нельзя не понять однозначно. И даже финальная сцена приобрела пугающую определенность. В «Неподвижном путнике» все герои поддерживали неостановимый бег на месте маленького кукольного человечка, меняющего по дороге пол, теряющего руки и ноги и превращавшегося в конце концов в летучий лист бумаги с человеческой головой. В новом спектакле маленький голый герой в беге проходит эволюцию, превращаясь то в рыцаря в латах, то в делового человека в черном костюме, а потом побеждая и седлая появившегося рядом другого голого человечка.

Впрочем, финал у повзрослевшего агрессивного мира из нового спектакля Жанти, такой же, как у прежнего - дружелюбного и светлого. Конец один – ветер гонит комки мятой бумаги и вместе с ними укатываются со сцены, будто сухие листья, скрюченные тела героев. Остается пустая земля.



Источник: "Московские новости", 1 июня 2011,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.