Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

15.07.2005 | Театр

Правильное новогоднее настроение

В первой половине января премьер почти не бывает. А тут вдруг случился лучший спектакль сезона

Какие уж в первой половине января премьеры: все газеты-журналы на каникулах, артисты разбегаются по праздничным заработкам. ( Помните анекдот про нашего актера, приглашенного под Новый год на съемки в Голливуд: «Отстаньте со своим Спилбергом – у меня елки!)». Некоторые развлекательные премьеры выпускаются еще перед праздниками, как вышли в самые последние дни декабря костюмная «Адриенна» в продюсерском центре «Онитра» (С Ольгой Дроздовой и Дмитрием Певцовым) и развеселая «Мадемуазел Нитуш» в Вахтанговском театре (с Марией Ароновой). А потом только знай катай – как и ожидалось, всю неделю свежеприобретенных праздников люди, не имея возможности, как в мае, поехать на огороды, посвящают себя развлечениям. В частности, театру.

Единственной премьерой начала января был «Лес» в МХТ (лукавство, конечно, - его успели пару раз сыграть в декабре под замену, но раз уж объявили официальную премьеру пятого, так и будем считать). Не успев появиться, «Лес» произвел фурор: истомленная вялым и неудачным сезоном критика принялась его хвалить, как, пожалуй, не хвалила ни один московский спектакль с самого сентября. Вместе с ней и публика повалила толпой посмотреть на веселого осовремененного Островского.

 Кирилл Серебренников проделал замечательный фокус: он опрокинул хрестоматийную комедию XIX века не прямо в наши дни, а с небольшим смещением – в самое начало 70-х - и сразу обогатил спектакль огромным количеством новых коннотаций и ностальгических деталей. Когда «Лес» начинается, на авансцене, отгороженной занавесом в виде жухлых фотообоев с изображением деревьев, – только здоровенная радиола на тонких ножках («у нас такая была», - замечаю я вместе со всем залом). Бойкая Аксюша (Анастасия Скорик) в коротеньком платьице и с хвостиками, забравшись на стремянку, обмахивает перьевым веничком люстру с хрустальными висюльками. А вокруг вьется, норовя схватить ее за коленки, противный мальчик Алеша Буланов (Юрий Чурсин). Все это очень напоминает обстановку из какой-нибудь пьесы в духе Розова: мещанская квартира, дерзкая девчонка, которая так и норовит заклеймить вещизм и сбежать к стройотрядовцу, и гадкий юный приспособленец, мечтающий сделать карьеру. И ведь действительно, все по этой схеме и происходит (давно замечено, что гениальные пьесы легко ложатся под любую трактовку). Разве что возлюбленный Аксюши – не прямодушный искатель туманов и запахов тайги, а битый крутым папкой отморозок с гитарой (Олег Мазуров), распевающий Высоцкого и мечтающий спереть у отца денег, чтобы рвануть со своей девчонкой на машине вдоль Волги, отрываясь на каждой областной дискотеке.

Вообще, все детали, которые придумал Серебренников вместе со своим художником Николаем Симоновым, располагают к воспоминаниям. И неустойчивые кресла, торшеры, радиолы, гремучие бамбуковые занавеси на дверях, пришедшие из шестидесятых, и сберкнижки вместо драгоценностей в заветной шкатулке, и голубые брюки клеш, цветные батники, кожаные пиджаки и темные очки, дубленки с вышитыми цветочками и кудрявой опушкой по подолу. И – вместо парка – детская площадка, куда все приходят крутить романы, пацаны сидят на качелях с гитарами и обжимаются на скамейках. И вокзал, где встречаются Счастливцев с Несчастливцевым: заплеванные окна, за которыми, мелькая огнями и грохоча, проносятся поезда, ряды ламп дневного света, дающих всему мертвенно-зеленый оттенок, круглые одноногие столы здешней стоячки, с которых ковыляющие уборщицы в синих халатах уносят пустые пивные кружки. А над головой загорается выложенное красными лампочками Аркашкино сакраментальное: «А не удавиться ли мне?».

Сам дом Гурмыжской похож на обкомовский санаторий с толстухами-официантками в белых фартуках и наколках, выступлением детского хора по праздникам, с роялем, за которым вечно сидит женщина-музработник (Буланов трусах и майке выходит к этому роялю делать зарядку и сердца немолодых женщин «санатория» сладко замирают). И залой для танцевальных занятий с огромным, обрамленным лампочками зеркалом (перед ним размечтавшаяся Гурмыжская выделывает па под «Коимбру» Лолиты Торрес из «Возраста любви»).

Но все эти симпатично и к месту придуманные детали, конечно, не были бы так хороши, если бы не сложилась сама история, в которой так здорово заиграли актеры. История получилось о доме, полном женщин и вовсе лишенном мужчин. И, конечно, всем, что из этого следует: интригами, мечтами, сплетнями, ханжеством, кокетством, ревностью, ну, и так далее. (Я подумала: может это не санаторий, а женское отделение, скажем, Дома ветеранов сцены?). Тут и многочисленная челядь женского полу суетится, и вьется визгливая Улита, которую очень смешно играет Евгения Добровольская, и даже местных помещиков Милонова и Бодаева Серебренников превратил в приличных седовласых дам в буклированных костюмчиках, пришедших с визитом к хозяйке. Но главная прелесть, конечно, в самой Гурмыжской, которую играет Наталья Тенякова так смешно и азартно, как она давно не играла. Женщина бешеного темперамента, поначалу – в черном костюме и с унылыми стародевскими косицами, назначив себе в любовники понятливого Буланова, начинает менять платья и парики, - один другого смелее и обворожительнее, - ежеминутно, и так же часто впадать то в томность, то в истерику. В конце концов, к объявлению помолвки, Гурмыжская выходит почти героиней «Шербурских зонтиков»: блондинкой с перехваченными лентой волосами до плеч, и в коротком белом платье, ну и для вящей сексуальности - в лаковых черных сапогах выше колена.

Мужчины, появляющиеся в этом доме тоже крайне живописны, и лучше всех пара актеров: Геннадий Несчастливцев, которого Дмитрий Назаров играет простодушным и восторженным великаном, все время готовым расчувствоваться. (Появляясь в доме, он сразу хватается за якобы свой детский самокат и со слезой декламирует кусочек из поэмы Бродского «Гость» с рефреном «друзья мои», хотя уже это, мне кажется, лишнее). И ироничный Аркашка Счастливцев в беретке и очках, держащихся на резинке – Авангард Леонтьев. В этой паре приблудных диссидентов, где Несчастливцев играет роль романтика, трибуна, из тех, кого могли и повязать за чрезмерную речистость, Счастливцев – скептик и циник, пусть всегда готовый попользоваться щедротами режима, но так же не способный долго прожить в «обкомовском санатории».

Отдельных слов стоит финал, из вязких семидесятых выстреливающий непосредственно в наши дни. На помолвке поздравления жениху и невесте зачитываются в микрофон по большим папкам-«адресам», а за спинами выступающих строится детский хор: белый верх, черный низ.

Вот тогда гладкий мальчик Буланов, одетый в черный костюм с торчащим белым уголком из кармана, выйдя уверить всех в величии своих будущих начинаний в роли нового хозяина усадьбы, вдруг, прижав руку к сердцу, начинает говорить в отрывистой путинской манере и сразу становится очень похожим на президента в момент принятия присяги.

Хор сзади ангельски поет «Беловежскую пущу», потом новый хозяин с по-прежнему бесстрастным лицом выходит танцевать летку-енку, и к нему на ходу пристраиваются все герои. А на Несчастливцева, громыхающего перед уходом своими обличениями, никто и внимания не обращает. Финал, конечно, лобовой, но забавный и убедительный. И раздражения у меня, как у некоторых коллег, он не вызывает.

После длинного рассказа о единственной премьере начала января (впрочем, она того стоила, коли сразу была многими критиками была признана лучшей постановкой сезона), расскажу немного об одном маленьком фестивале, который прошел в первые послепраздничные дни. Есть такой фестиваль вертепных театров, проходящий в Москве каждый год в неделю от православного Рождества до старого Нового года. Он называется «Рождественские семейные вечера» и в этом году был уже юбилейным – десятым. Спектакли каждый день показывали одновременно на трех площадках. В Музее истории города Москвы представляли традиционные вертепы, чаще всего сделанные не профессионалами, а семейными, школьными или сельскими театриками, с трогательными вертепными ящиками, оклеенными звездами из фольги, занавешенными цветными платками, с куклами переделанными из детских, вырезанными из дерева или сшитыми самостоятельно с раскрашенными тряпочными лицами. В каждом из этих получасовых или даже пятнадцатиминутных представлений был почти один и тот же канонический текст, зато музыка отличалась разительно и звучала, честно говоря, невероятно впечатляюще и красиво и у профессиональных музыкантов, и у крошечных семейных хоров.

В театральном Центре на Страстном играли вертепные представления украинских театров, эффектные, но больше похожие на большие рождественские шоу с дорогими костюмами, чем на маленькие спектакли бродячих кукольников, носящих свой ящик на плече. А в театре «Тень», где обычно происходит все самое интересное в Москве, связанное с куклами, играли как бы «артхаусные» постановки (то есть творчески переработанный вертеп). Самым занятным был тоже украинский, из Хмельницкого театра кукол, он даже имел название, как обычный репертуарный спектакль – «Отзвуки». Все, что имело отношение к этому многозначительному названию: стихи Ахматовой, портреты поэтов от Цветаевой и Мандельштама до Галича и всякое другое, призванное прибавить весу рождественскому представлению, мне как раз показалось менее интересным, а вот сам вертеп, в который превратилась двойная рама заиндевевшего окна, был чудесен. Верхним, райским этажом оказывались форточки, а само пространство между рамами было местом земной жизни. Когда гас свет, за «окном», казалось, мигала огнями елка, когда пели о Вифлеемской звезде, ее рисовали пальцем на белом стекле, потом рядом рисовали и пустыню с пирамидой и верблюдом. В спектакле было намешано все: огромные марионетки, детские куклы и актеры на котурнах, за «окном» появлялась маленькая смерть с косой, а между рамами в ватном снеге стояли шоколадные Деды Морозы. Корзинки с конфетами в блестящих фантиках казались драгоценностями, а по столику, на котором стоял «оконный» вертеп, ходил трамвайчик с кузовом, полным мандаринов, которые рассыпались на пол, под ноги зрителям. И это все рождало самое правильное новогоднее настроение, какое только бывает.

Вот, собственно, и все, что я могу рассказать о двух первых неделях театрального января. А уж когда действительно премьеры пойдут косяком – будьте благонадежны, расскажу и о них.



Источник: "Русский журнал", 18.01.2005,








Рекомендованные материалы


Стенгазета
16.10.2019
Театр

Знак тишины

Самый русский герой, Иван-дурак, отправляется за правдой в путешествие-испытание. Его нескончаемая дорога – узкая длинная игровая площадка, на обочинах которой расположились зрители. Череда эпизодов-встреч с героями русских мифов превращается в хоровод человеческих характеров. Вместо давно заштампованных сказочных образов автор показывает живых людей.

02.08.2019
Театр

Семь из двадцати двух

Чеховский фестиваль – один из самых длинных у нас, нечего и надеяться увидеть все. Так что сначала составляешь список самого желанного, а потом высчитываешь, на что попасть действительно удастся. У меня получилось семь спектаклей.