Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

15.07.2005 | Театр

Правильное новогоднее настроение

В первой половине января премьер почти не бывает. А тут вдруг случился лучший спектакль сезона

Какие уж в первой половине января премьеры: все газеты-журналы на каникулах, артисты разбегаются по праздничным заработкам. ( Помните анекдот про нашего актера, приглашенного под Новый год на съемки в Голливуд: «Отстаньте со своим Спилбергом – у меня елки!)». Некоторые развлекательные премьеры выпускаются еще перед праздниками, как вышли в самые последние дни декабря костюмная «Адриенна» в продюсерском центре «Онитра» (С Ольгой Дроздовой и Дмитрием Певцовым) и развеселая «Мадемуазел Нитуш» в Вахтанговском театре (с Марией Ароновой). А потом только знай катай – как и ожидалось, всю неделю свежеприобретенных праздников люди, не имея возможности, как в мае, поехать на огороды, посвящают себя развлечениям. В частности, театру.

Единственной премьерой начала января был «Лес» в МХТ (лукавство, конечно, - его успели пару раз сыграть в декабре под замену, но раз уж объявили официальную премьеру пятого, так и будем считать). Не успев появиться, «Лес» произвел фурор: истомленная вялым и неудачным сезоном критика принялась его хвалить, как, пожалуй, не хвалила ни один московский спектакль с самого сентября. Вместе с ней и публика повалила толпой посмотреть на веселого осовремененного Островского.

 Кирилл Серебренников проделал замечательный фокус: он опрокинул хрестоматийную комедию XIX века не прямо в наши дни, а с небольшим смещением – в самое начало 70-х - и сразу обогатил спектакль огромным количеством новых коннотаций и ностальгических деталей. Когда «Лес» начинается, на авансцене, отгороженной занавесом в виде жухлых фотообоев с изображением деревьев, – только здоровенная радиола на тонких ножках («у нас такая была», - замечаю я вместе со всем залом). Бойкая Аксюша (Анастасия Скорик) в коротеньком платьице и с хвостиками, забравшись на стремянку, обмахивает перьевым веничком люстру с хрустальными висюльками. А вокруг вьется, норовя схватить ее за коленки, противный мальчик Алеша Буланов (Юрий Чурсин). Все это очень напоминает обстановку из какой-нибудь пьесы в духе Розова: мещанская квартира, дерзкая девчонка, которая так и норовит заклеймить вещизм и сбежать к стройотрядовцу, и гадкий юный приспособленец, мечтающий сделать карьеру. И ведь действительно, все по этой схеме и происходит (давно замечено, что гениальные пьесы легко ложатся под любую трактовку). Разве что возлюбленный Аксюши – не прямодушный искатель туманов и запахов тайги, а битый крутым папкой отморозок с гитарой (Олег Мазуров), распевающий Высоцкого и мечтающий спереть у отца денег, чтобы рвануть со своей девчонкой на машине вдоль Волги, отрываясь на каждой областной дискотеке.

Вообще, все детали, которые придумал Серебренников вместе со своим художником Николаем Симоновым, располагают к воспоминаниям. И неустойчивые кресла, торшеры, радиолы, гремучие бамбуковые занавеси на дверях, пришедшие из шестидесятых, и сберкнижки вместо драгоценностей в заветной шкатулке, и голубые брюки клеш, цветные батники, кожаные пиджаки и темные очки, дубленки с вышитыми цветочками и кудрявой опушкой по подолу. И – вместо парка – детская площадка, куда все приходят крутить романы, пацаны сидят на качелях с гитарами и обжимаются на скамейках. И вокзал, где встречаются Счастливцев с Несчастливцевым: заплеванные окна, за которыми, мелькая огнями и грохоча, проносятся поезда, ряды ламп дневного света, дающих всему мертвенно-зеленый оттенок, круглые одноногие столы здешней стоячки, с которых ковыляющие уборщицы в синих халатах уносят пустые пивные кружки. А над головой загорается выложенное красными лампочками Аркашкино сакраментальное: «А не удавиться ли мне?».

Сам дом Гурмыжской похож на обкомовский санаторий с толстухами-официантками в белых фартуках и наколках, выступлением детского хора по праздникам, с роялем, за которым вечно сидит женщина-музработник (Буланов трусах и майке выходит к этому роялю делать зарядку и сердца немолодых женщин «санатория» сладко замирают). И залой для танцевальных занятий с огромным, обрамленным лампочками зеркалом (перед ним размечтавшаяся Гурмыжская выделывает па под «Коимбру» Лолиты Торрес из «Возраста любви»).

Но все эти симпатично и к месту придуманные детали, конечно, не были бы так хороши, если бы не сложилась сама история, в которой так здорово заиграли актеры. История получилось о доме, полном женщин и вовсе лишенном мужчин. И, конечно, всем, что из этого следует: интригами, мечтами, сплетнями, ханжеством, кокетством, ревностью, ну, и так далее. (Я подумала: может это не санаторий, а женское отделение, скажем, Дома ветеранов сцены?). Тут и многочисленная челядь женского полу суетится, и вьется визгливая Улита, которую очень смешно играет Евгения Добровольская, и даже местных помещиков Милонова и Бодаева Серебренников превратил в приличных седовласых дам в буклированных костюмчиках, пришедших с визитом к хозяйке. Но главная прелесть, конечно, в самой Гурмыжской, которую играет Наталья Тенякова так смешно и азартно, как она давно не играла. Женщина бешеного темперамента, поначалу – в черном костюме и с унылыми стародевскими косицами, назначив себе в любовники понятливого Буланова, начинает менять платья и парики, - один другого смелее и обворожительнее, - ежеминутно, и так же часто впадать то в томность, то в истерику. В конце концов, к объявлению помолвки, Гурмыжская выходит почти героиней «Шербурских зонтиков»: блондинкой с перехваченными лентой волосами до плеч, и в коротком белом платье, ну и для вящей сексуальности - в лаковых черных сапогах выше колена.

Мужчины, появляющиеся в этом доме тоже крайне живописны, и лучше всех пара актеров: Геннадий Несчастливцев, которого Дмитрий Назаров играет простодушным и восторженным великаном, все время готовым расчувствоваться. (Появляясь в доме, он сразу хватается за якобы свой детский самокат и со слезой декламирует кусочек из поэмы Бродского «Гость» с рефреном «друзья мои», хотя уже это, мне кажется, лишнее). И ироничный Аркашка Счастливцев в беретке и очках, держащихся на резинке – Авангард Леонтьев. В этой паре приблудных диссидентов, где Несчастливцев играет роль романтика, трибуна, из тех, кого могли и повязать за чрезмерную речистость, Счастливцев – скептик и циник, пусть всегда готовый попользоваться щедротами режима, но так же не способный долго прожить в «обкомовском санатории».

Отдельных слов стоит финал, из вязких семидесятых выстреливающий непосредственно в наши дни. На помолвке поздравления жениху и невесте зачитываются в микрофон по большим папкам-«адресам», а за спинами выступающих строится детский хор: белый верх, черный низ.

Вот тогда гладкий мальчик Буланов, одетый в черный костюм с торчащим белым уголком из кармана, выйдя уверить всех в величии своих будущих начинаний в роли нового хозяина усадьбы, вдруг, прижав руку к сердцу, начинает говорить в отрывистой путинской манере и сразу становится очень похожим на президента в момент принятия присяги.

Хор сзади ангельски поет «Беловежскую пущу», потом новый хозяин с по-прежнему бесстрастным лицом выходит танцевать летку-енку, и к нему на ходу пристраиваются все герои. А на Несчастливцева, громыхающего перед уходом своими обличениями, никто и внимания не обращает. Финал, конечно, лобовой, но забавный и убедительный. И раздражения у меня, как у некоторых коллег, он не вызывает.

После длинного рассказа о единственной премьере начала января (впрочем, она того стоила, коли сразу была многими критиками была признана лучшей постановкой сезона), расскажу немного об одном маленьком фестивале, который прошел в первые послепраздничные дни. Есть такой фестиваль вертепных театров, проходящий в Москве каждый год в неделю от православного Рождества до старого Нового года. Он называется «Рождественские семейные вечера» и в этом году был уже юбилейным – десятым. Спектакли каждый день показывали одновременно на трех площадках. В Музее истории города Москвы представляли традиционные вертепы, чаще всего сделанные не профессионалами, а семейными, школьными или сельскими театриками, с трогательными вертепными ящиками, оклеенными звездами из фольги, занавешенными цветными платками, с куклами переделанными из детских, вырезанными из дерева или сшитыми самостоятельно с раскрашенными тряпочными лицами. В каждом из этих получасовых или даже пятнадцатиминутных представлений был почти один и тот же канонический текст, зато музыка отличалась разительно и звучала, честно говоря, невероятно впечатляюще и красиво и у профессиональных музыкантов, и у крошечных семейных хоров.

В театральном Центре на Страстном играли вертепные представления украинских театров, эффектные, но больше похожие на большие рождественские шоу с дорогими костюмами, чем на маленькие спектакли бродячих кукольников, носящих свой ящик на плече. А в театре «Тень», где обычно происходит все самое интересное в Москве, связанное с куклами, играли как бы «артхаусные» постановки (то есть творчески переработанный вертеп). Самым занятным был тоже украинский, из Хмельницкого театра кукол, он даже имел название, как обычный репертуарный спектакль – «Отзвуки». Все, что имело отношение к этому многозначительному названию: стихи Ахматовой, портреты поэтов от Цветаевой и Мандельштама до Галича и всякое другое, призванное прибавить весу рождественскому представлению, мне как раз показалось менее интересным, а вот сам вертеп, в который превратилась двойная рама заиндевевшего окна, был чудесен. Верхним, райским этажом оказывались форточки, а само пространство между рамами было местом земной жизни. Когда гас свет, за «окном», казалось, мигала огнями елка, когда пели о Вифлеемской звезде, ее рисовали пальцем на белом стекле, потом рядом рисовали и пустыню с пирамидой и верблюдом. В спектакле было намешано все: огромные марионетки, детские куклы и актеры на котурнах, за «окном» появлялась маленькая смерть с косой, а между рамами в ватном снеге стояли шоколадные Деды Морозы. Корзинки с конфетами в блестящих фантиках казались драгоценностями, а по столику, на котором стоял «оконный» вертеп, ходил трамвайчик с кузовом, полным мандаринов, которые рассыпались на пол, под ноги зрителям. И это все рождало самое правильное новогоднее настроение, какое только бывает.

Вот, собственно, и все, что я могу рассказать о двух первых неделях театрального января. А уж когда действительно премьеры пойдут косяком – будьте благонадежны, расскажу и о них.



Источник: "Русский журнал", 18.01.2005,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.