Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

07.04.2011 | Театр

Акробаты и клоунессы

В «Мастерской Фоменко» Виктор Рыжаков поставил «Пять вечеров»

Прямо перед премьерой разнесся слух, что самому Петру Наумовичу Фоменко новый спектакль очень нравится. Шли воодушевленные. Спектакль начался, смотрим – и нам нравится. На самом-то деле на постановки этой пьесы всегда идешь, опасаясь: с одной стороны – текст замечательный, испортить его, кажется нельзя, а с другой стороны – очень трудно сказать что-то новое, когда у всех перед глазами фильм Михалкова с Гурченко и Любшиным.

А этот спектакль не похож не только на фильм и другие известные постановки этой пьесы, он совсем не похож на спектакли «Мастерской Фоменко» - никаких психологических кружев и мягкого обаяния.

Да что там говорить: в нем и артистов фоменковских всего двое: в роли Тамары – Полина Агуреева, ради которой, судя по всему, Виктор Рыжаков и затеял эту постановку, и в эпизодической роли Тимофеева - Алексей Колубков. (Третьим можно считать  стажера театра Артема Цуканова в роли Славы).

Рыжаков сам придумал остроумную сценографию – лаконичную и изобретательную,  которая много определяет в этом спектакле. Посреди малой сцены фоменковского театра он выставил уже совсем маленький квадратный помост, на котором героям приходится тесниться, как в крошечной комнатке. А посреди помоста поставил стену. Когда спектакль начинается, на этой стене с помощью видео будто сама собой рисуется мелом кривая дверь, пальто на вешалке и радиоточка, раздувающаяся, словно в мультфильме, от громких звуков. Потом окажется, что стена заклеена бумагой и чтобы впустить Ильина, Тамаре придется сдирать ее, как обои, и там откроется уже не нарисованная, а настоящая дверь. Стена будет крутиться вокруг своей оси, и  ездить по площадке туда-сюда, на ней нарисуется уличный фонарь, с нее будут снимать двери, превращая в арку, в акробатических мизансценах залезать на стену и свисать с нее.

Эта голая стена с нарисованными предметами, которая, вероятно, придумалась от привычки к бедности (Рыжаков много работал с небольшими и небогатыми театрами), сразу определяет совсем непривычный подход к пьесе Володина, которая для нас навсегда  связана с гиперреалистической подробностью деталей советского быта из фильма Михалкова. Спектакль в «Мастерской Фоменко» – во-первых, очень условный. А во-вторых – совершенно эксцентрический. Причем главные эксцентрики тут – женщины.

Конечно, Игорь Гордин, приглашенный роль Ильина из Тюза, предсказуемо хорош, но он играет в своей знакомой суховатой и отрывистой манере такого настоящего мужчину, сдержанного, интеллигентного и немногословного, какого мы и могли от него ожидать. А вот Тамара – Полина Агуреева и смешная маленькая Катя – студентка Школы-студии МХАТ Яна Гладких, - настоящие клоунессы. Совсем девочка, хорошенькая Катя постоянно становится в уморительные позы, - отставив ножку, отклячив попу и закинув голову, чтобы произвести впечатление как можно более бывалой и независимой девицы. Красавица Агуреева начинает спектакль нелепейшим существом, исполняя под радио какую-то дикую зарядку, скача и извиваясь в байковой ночной рубашке до пят и уродливой синей сеточке на огромном начесе. Она чем-то похожа на мышь – двигается суетливо и стремительно,  и на иссохшую старую училку со стеклянными глазами, при всякой неожиданности  горбящуюся и сжимающуюся, будто в ожидании удара или кирпича на голову. Представить, что когда-то она была другой – нелегко, и Ильин свою прежнюю любовь пытается вызвать из этого чучела, насвистывая что-то, что, вероятно, семнадцать лет было назад позывными для них обоих. Но та девятнадцатилетняя «звезда» Тамара на свист не выходит.

В программке (здоровенном куске картона, который зрителям приходится нести домой подмышкой), театр специально подчеркивает: «Пять вечеров» - пьеса, написанная в 1959-м году. И указание на год важно для режиссера - несмотря на всю сегодняшнюю условность постановки, он ставит историю о давно ушедшем времени. И в том, как настойчиво Тамара каким-то специально противным голосом долдонит советскую ахинею про свою нагрузку на работе и «общественное лицо» Славика, -  это ясно. В сущности, даже удивительно, до какой степени Рыжаков, известный своими постановками современных пьес, в этом спектакле не пытается выйти в сегодняшний день. Напротив, сменой оптики с мелодраматической на эксцентрическую, он как будто старается еще дальше отодвинуть от нас историю, над которой зрители так любят замирать и плакать. Тут, пожалуй, сердце дрогнет только раз или два, когда Тамара станет рассказывать Тимофееву, как тоскливо ей одной в выходные, или в финале, тычась в Ильина неуклюжими поцелуями, по-детски скажет «В Павловске очень красиво... Я не была, но говорят...».

По-честному, кажется, что режиссер пропускает момент, когда в спектакле должен был произойти перелом, выводящий его из чистой эксцентрики во что-то существенное, в  действительно важный для каждого разговор. Но может быть, спектакль дозреет позже, когда актеры почувствуют себя свободнее внутри акробатической постановки. В любом случае, можно только радоваться, что Фоменко согласился на эту постановку и полюбил ее: прививка непривычного театра очень кстати для его Мастерской, которая иначе рано или поздно могла бы окуклиться в своей прелестной, но раз и навсегда выбранной манере.



Источник: Московские новости, 23.03.2011,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.