Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

09.09.2010 | Театр

Запах женщин

Итальянский спектакль Алвиса Херманиса на фестивале в Тампере

Закрывал фестиваль в Тампере спектакль Алвиса Херманиса, которого сюда приглашают в пятый раз и любят не меньше, чем в Москве или Питере. Но на этот раз Херманис привез постановку не из Риги, а из итальянской Модены, что было заявлено как этап большого международного проекта, названного по имени шекспировского мага Просперо. Рассчитанный на несколько лет проект, в котором участвуют театры из шести стран (Франция, Бельгия, Италия, Германия, Финляндия, Португалия), несколько известных режиссеров, театральные школы и фестивали -- образец принятого сегодня европейского сотрудничества. Разнообразные тренинги и театральные симпозиумы ездят из страны в страну, как кочующий фестиваль, где предусмотрены постановки молодых режиссеров и экспериментаторов, но центром «гастролей» каждый раз становится премьера какой-то знаменитости. Начался «Просперо» в 2008-м с ибсеновского спектакля Томаса Остермайера, чем именно он закончится 2012-м, не разглашают. На следующий год намечена гастроль пока неведомой постановки Кшиштофа Варликовского, а в этом году уже с января по Европе разъезжают «Барышни из Вилько» театра Эмилия Романья (это название итальянского региона).

Почти десять лет назад мы видели ранний латышский вариант «Барышень» Алвиса Херманиса -- в 2001-м году он впервые привез Новый рижский театр на фестиваль «Балтийский дом». В итальянской постановке кое-что узнается из того, старого спектакля, но то, что их различает, куда существеннее.

Тот спектакль в русском переводе назывался «Барышни из Волчиков», как и рассказ Ярослава Ивашкевича, по которому он поставлен. И ни в чем не был похож на знаменитый фильм Анджея Вайды «Барышни из Вилько» с молодым неврастеничным красавцем Даниэлем Ольбрыхским. В старой постановке Херманиса, как и в нынешней итальянской, не было ни детей, ни мужей, ни любовников, ни прислуги. Никого, кроме шести женщин и главного героя, Виктора, через 15 лет разлуки вернувшегося в дом, где прошла его юность. Декорациями в том спектакле служили ездящие туда-сюда легкие ширмы с рисунками Альфонса Мухи: девушки в стиле модерн, девушки-цветы. В спектакле была нежная чувствительность и ностальгия, прекрасные женщины, поначалу закованные в узкие костюмы и тугие шляпы-тюрбаны, переодевались в свободные хитоны и венки, как у Мухи. Воздух был полон томления, для девушек Виктор по-прежнему был средоточием мечтаний, но вялый и рыхлый герой не мог вынести этого груза несбыточных надежд и буквально сбегал из дома. За его спиной затягивала на шее петлю самая младшая из сестер, как пятнадцать лет назад после отъезда Виктора, кончала с собой влюбленная в него старшая.

Тот спектакль вспоминается как бесплотный, прозрачный, его главное чувство -- ностальгия, почти прустовские воспоминания об ароматах, прикосновениях, полутонах. Изящная метафора в самом начале: героини по очереди бросают в воздух пригоршни пудры, и герой бежит от одного белого облака к другому, чтобы ощутить его на лице, вдохнуть запах женщин. В итальянском спектакле тоже есть облака пудры, но все здесь куда плотнее, насыщеннее, откровеннее, страстней. Не чувствительность -- чувственность. Херманис снова, как Виктор, ступил на свою старую территорию, туда, где все строится из метафор и зыбких ощущений. Но сам режиссер с его сегодняшним вниманием к документальной реальности, подробным деталям быта, густо заполненному пространству, изменился.

Гигантский дом сестер похож на старую усадьбу с высокими дворцовыми окнами. Здесь все говорит о деревенской жизни: помещение в глубине завалено сеном, полки и шкафы в зале, позади длинного семейного стола, заставлены банками варений и солений. В какой-то момент все женщины займутся заготовками: станут толочь и отжимать в банки что-то красное, как кровь. Но это будет наводить на мысль не об убийстве, а о «женской крови», которую в деревнях испокон добавляли в еду мужчинам, как приворотное зелье. Одна из девушек, вынимая варенье из банки прямо рукой, примется кормить им Виктора с ладони, а потом обтирать пальцы о фартук, оставляя красные следы.

Большой одежный шкаф -- еще один метафорический центр спектакля. Именно в нем в самом начале зазвучит женский гомон, и героини одна за другой будут появляться из него, как из сундука воспоминаний. И среди них будет ходить, как живая, самоубийца Феля. В том же шкафу, среди вешалок с одеждой, повиснет в петле юная Туня. Все, что связано с раздеваниями, одеваниями, очень важно для этого спектакля: перенеся действие, обозначенное Ивашкевичем как конец 20-х (Виктор был на войне) во времена после второй мировой, Херманис устраивает на сцене показ мод конца сороковых. Шкаф распахнут: действие движется от строгих костюмов с узкими юбками и взбитых причесок к легким шелковым платьям в цветочек и пышным, как корзины цветов, венкам. Героини без конца одеваются-раздеваются: корсеты, пуговки-крючочки, пояса с резинками для чулок, чулочки, на которых сестры сами рисуют стрелки. Девушки из Вилько оглаживают, трогают себя и друг друга во всех переодеваниях, и это создает дополнительное напряжение эротического поля. Все дело в самой волнующей атмосфере чувственности, в том, что можно ощутить, а не увидеть, говорит спектакль. Виктор с завязанными глазами высыпает на себя из шкафа гору старых женских туфелек и сидит, заваленный ими, нюхая одну за другой. А потом уже и девушки играют с ним в слепого: завязывают ему не только глаза, но все лицо, тормошат и целуют по очереди сквозь ткань: угадай, кто?

По сцене ездят узкие стеклянные витрины, похожие на горки для посуды, -- в них теснятся герои, будто женщины прижимают Виктора и друг друга в углах; копошение в щели, где не развернешься, выглядит, как под увеличением, тело размазывается по стеклу. Здесь происходит и случайная любовь Виктора с одной из сестер -- тут же все девушки в курсе. Телесный контакт в спектакле такой плотный, что волна от него докатывается до зрителей. И вот уже героини сидят на полу, набивая себе сеном беременные животы под цветными платьями, -- знак того, что все они хотели любви. И когда Виктор убегает из этого города женщин, кажется, что он не столько боится ответственности или принятия решений, как это было когда-то с героем латышской постановки, сколько истощен любовью, которая пусть в мечтах и воспоминаниях беспрерывно была у него со всеми барышнями из Вилько.



Источник: "Время новостй",19.08.2010,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.