Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

17.11.2005 | Театр

Жизни мышья беготня

Убийцы, Пушкин, детсадовский заяц и мечта о рае смешались в спектакле «Между собакой и волком», открывшем фестиваль NET

Высоченная, до самого потолка «Чета Арнольфини» с картины Ван Эйка  смотрит в зал. Муж в черной шляпе покачивает головой, жена кивает и гладит себя по беременному животу. Так начинается спектакль «Между собакой и волком» Андрея Могучего, открывший вчера фестиваль NET. «Смотри, смотри, - шепчет Могучий, - правда муж похож на Путина?».

«Между собакой и волком» Саши Соколова был сделан ровно год назад специально для фестиваля русского искусства в Ницце. Из России «Формальный театр» вез для спектакля гору всякого мусора, купленного на барахолках или найденного по случаю - художник «Собаки…» Алексей Богданов по кличке Бармалей, любит работать с вторсырьем.  То, чего не хватило, разыскали на свалках  южного берега. Драные халаты и тулупы, куцые ушанки, стоптанные ботинки, обломки музыкальных инструментов, бочки, веники, терки, хомуты, патефон, гармошки и множество других живописных предметов непонятного назначения рядами свисали со штанкетов вдоль всей сцены, образуя что-то похожее на лес.

Могучий с удивлением говорил: «А у французов-то помойки отличные! Мы когда делали «Школу для дураков» в Германии, ничего там полезного найти не могли, все до последнего ржавого гвоздя пришлось везти из Питера, а тут такие роскошные находки есть – от русских не отличишь! Вот, как ты думаешь, это откуда?», - и показывал какие-то непонятные железки и деревянную ногу инвалида.

На том фестивале «Собака…» получила главный приз, тысячный зал ниццкого театра аплодировал, не переставая, но, вернувшись в Питер, бездомный «Формальный театр» как ни пытался, так и не нашел возможности играть спектакль. Высокохудожественное старье, собранное Бармалеем, хранилось на даче режиссера почти год, и только неделю назад, перед самой поездкой на фестиваль, «Собаку…», наконец, показали в Петербурге.

Спектакль этот нельзя назвать инсценировкой романа Саши Соколова, впрочем, тот, кто его читал, понимает, что инсценировать вязкую и темную массу этого текста, где едва угадываются повороты сюжета, - вообще невозможно. Могучий называет спектакль иллюстрациями к роману, так же, как и прежнюю свою знаменитую постановку по Соколову – почти бессловесную «Школу для дураков».

Но это даже не иллюстрации – скорее какие-то фантазии, видения, возникающие под впечатлением романа.

Когда уезжает вверх железный занавес с четой Арнольфини, за ним колышутся под ветром ряды полиэтиленовых завес, в глубине встает мутное, точно в морозном тумане, солнце и медленно уплывает вверх тень лодки с гребцом – видно душа чья-то отделилась от земли. И голоса старух воют какие-то заплачки с неразличимыми словами.

Штанкеты с густым лесом винтажного барахла висят совсем низко – между ними, как в заваленной хламом земной жизни, пробираются члены «артели индивидов им. Д. Заточника» - пьяницы, инвалиды, трепачи. Они как-то бестолково снуют, носят вещи туда-сюда, глухо выясняют отношения, толкаются, поют, а над ними открывается огромное пространство неба с облаками и ясно, что это тот самый рай, который пишут сверху на иконах. Жизнь соколовской  Заитильщины как в средневековом искусстве разделена на нижнюю – низкую, земную и верхнюю – духовную. Внизу - возится российская голытьба. Пристраивают в корыто вынутый из петли труп, зажигают в его кулаке свечку – покойник моргает и смотрит на всех с глуповатой серьезностью. Внизу морячки обхаживают гулящую красавицу Орину – пляшут перед ней «Яблочко» и бьют чечетку.

Тут и Пушкин откуда ни возьмись – потрепанный, носатый, в мятом цилиндре. Он сидит за столом с красавцем Дантесом и огромным зайцем из детского утренника (для Пушкина заяц, понятное дело, не случаен),  строит рожи и норовит выпить всю водку.

Здесь, в нижнем ярусе, дураковатые и веселые русские мужички дуют в трубы и бьют в железную бочку, словно в барабан, пышнотелая красавица выплывает на пуантах и в пачке, тут же разгуливает и поет оперная дива в концертном платье, а женщина с двумя закутанными крошечными детьми проходит мимо, осыпая артельщиков снегом. Здесь железнодорожники в кожаных пальто с портфелями насилуют Орину и бросают под поезд гармониста Илью.

А на задник вверху в это время проецируются зимние картины Брейгеля. Видеохудожник Александр Малышев их тоже оживил: летят по небу птицы, вдали катаются крошечные конькобежцы. И когда герои спектакля в мечтах о высоком забираются на второй этаж и прыгают, размахивая руками, - их маленькие тени скачут среди брейгелевских персонажей и смешиваются с ними.

Могучий создает что-то странное – не историю с началом и концом, и даже не какую-то объяснимую череду картин, а некое нерасчленимое вещество театра, которому, если и есть аналогия, то разве что в таком же нерасчленимом веществе языка, из которого слепил свой роман Саша Соколов.

Изображение двоится, троится на прозрачных завесах, титры, обозначающие начала картин – «Картинки с выставки» или «Состязания на слабеющем льду» - мало о чем говорят, на заднике брейгелевские сюжеты сменяются другими кадрами - головой страшного волка с красными глазами, лицом девушки, взлетающей на качелях. Множится и звук – заплачки, тягучие песни, дикие частушки вплетаются в синкопированный ритм духового оркестрика, герои что-то говорят, но что именно – в этом густом звуковом вареве не разобрать. «Парки бабье лепетанье, жизни мышья беготня...». Клоунада сплавляется с лирикой и тревогой. Убийцы, насильники, воры, точильщики, утильщики и конькобежцы - все смешалось в едином пространстве культуры, где есть и Пушкин со своим мифом, и Брейгель, и русский балет, и детсадовский заяц, и нищая Заитильщина. И где такой пронзительной и зримой оказывается мечта о рае.



Источник: "Газета.ру", 16.11.2005,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.