Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

22.01.2010 | Театр

Черные и белые

Владимир Панков поставил «Ромео и Джульетту»

В последнее время премьеры спектаклей Владимира Панкова выходят в Москве одна за другой. Режиссер со своей командой музыкантов и актеров, разрабатывающий гибридный музыкально-драматический жанр, названный им самим саундрамой, сегодня у фестивалей и театральных центров на разрыв. Не успели отыграть на сцене Центра Мейерхольда третью часть гоголевских «Вечеров» (на этот раз в центре был сюжет «Вечера накануне Ивана Купала»), как труппа Saundrama уже под вывеской Театра наций играет «Ромео и Джульетту». А еще через неделю Чеховский фестиваль представит «Свадьбу», которую Панков с частью своей команды все в том же «музычно-драматичном» жанре поставил в Белоруссии. Спрос фестивалей на постановки Панкова растет, и это понятно: его густо-музыкальные шоу вполне интернациональны и, в сущности, безо всякого перевода в равной степени понятны (или непонятны) любому, поскольку речь в них работает не на смысл, а на звучание и ритм и голоса артистов используются прежде всего как инструменты. Тут стоит вспомнить малопонятного, но очень эффектного двуязычного цветаевского «Молодца», которого режиссер ставил вместе с французами. «Ромео и Джульетта» идет по тому же пути.

Играют премьеру Театра наций, сделанную в рамках проекта «Шекспир@Shakespeare», на квадратном подиуме, с четырех сторон окруженном зрительскими рядами (художник Максим Обрезков). На сцене только две фисгармонии, похожие на школьные парты, и когда публику пускают в зал, школьник Ромео (Павел Акимкин), сидя за одной из них, валяет дурака, а начало спектакля, где отец Лоренцо (Александр Гусев) назидательно, с отчетливой артикуляцией, читает пролог по-английски, выглядит как урок. Это старт «языкового» сюжета, который продолжается в сюжете номер два -- социальном.

Расклад сил в спектакле повторяет тот, что был в «Вестсайдской истории», только с нашей спецификой. Семейство Монтекки -- белые (то есть в нашем понимании -- русские), тут все одеты в светлое, с меховыми воротниками и золотыми блестками, а сексапильная блондинка-мама (Алиса Эстрина) щеголяет в шортах и прозрачной накидке. Семейство Капулетти -- черные (то есть буквально в кучу все, кто с виду не похож на титульную нацию, кавказцы, азиаты -- всего, как говорят, пять национальностей). Они все в черном, с белыми лампасами, как на спортивных костюмах, женщины закутаны и в хиджабах, отец Капулетти (Марат Абдрахимов) -- в тюбетейке. Монтекки говорят по-русски, Капулетти -- главным образом нет, и русскоязычный зритель не понимает, говорят они на каком-то одном языке или все на разных. Языком общения между враждующими семействами во многих сценах становится английский, а в музыке мешаются сочинения европейских композиторов (в первую очередь Прокофьева с его «Ромео и Джульеттой») и условная юго-восточная этника.

Детали национальных особенностей режиссера не слишком интересуют: вот разве что разок мужчины Капулетти сядут в кружок на корточки что-то обсудить, как у нас делают азиаты, да, увидев на балу компанию Монтекки, переодевшихся во фривольных блондинок, Капулетти берутся за ними ухлестывать совершенно в кавказском духе. Дополнительную современную ноту вносит князь Веронский: в этой роли на экранах нескольких телевизоров, будто в новостных передачах, появляется Евгений Миронов. В первом своем явлении -- гладко зачесанный, в костюме, за столом, он похож на жесткого президента, обещающего телезрителям, что будет непримиримо бороться с криминалом. Во второй раз репортаж уже идет с улицы после убийства Меркуцио и Тибальта, и князь дает злое блицинтервью с места события перед тем, как сесть в машину.

Впрочем, все, что связано с национальным конфликтом, выглядит в большей степени декларацией, поскольку в сюжете развивается крайне непоследовательно. Почему-то отец Капулетти явно ухлестывает за синьорой Монтекки и даже, к изумлению зрителей, приглашает все вражеское семейство к себе на бал. Ромео, встретив мельком на улице Джульетту (Сэсэг Хапсасова), дразнит ее, растянув себе глаза: «Шаурма!», а девочка в ответ показывает ему недвусмысленный знак от локтя. Зато, увидев ее точно так же, мельком, на балу, Ромео уже пленен ее азиатской красотой, а она рвется целоваться. Что вдруг изменилось -- не понять. Честно говоря, все, что связано с психологическими мотивировками, да и вообще с самой шекспировской трагедией, выглядит в спектакле Панкова, с одной стороны, необъяснимо, а с другой -- крайне избыточно. Почему, к примеру, сеньор Монтекки дублирует множество любовных сцен своего сына Ромео, будто он и есть Ромео, первым восхищается Джульеттой, первым несется на совет к отцу Лоренцо? Почему Бенволио оказывается влюбленной в Ромео девушкой-пацаненком и зачем давно убитые Тибальт и Меркуцио к финалу снова выскакивают на сцену и заново начинают рассказывать о той роковой драке? Все эти бесконечные повторы, загадочные по смыслу и очень тормозящие действие (а оно даже после сокращений длится почти четыре часа), говорят об одном: для режиссера важнее звучание, чем смысл. И «Ромео и Джульетта» от этого много теряет.

Даже сама пара влюбленных, которых играют милые молодые актеры -- бывший «кудряш» Павел Акимкин и бурятская студентка из РАТИ Сэсэг Хапсасова, остается всего лишь частью звучащего и движущегося театрального варева Панкова. Одетый в джинсы и майку Акимкин -- такой же смешной и непосредственный мальчишка-симпатяга, как всегда, очень энергичный, музыкальный и моторный, но ничуть не любящий свою Джульетту. А Сэсэг Хапсасова, поначалу выглядящая как девчонка с хвостиками и в платье в горошек, как выясняется, скорее склонна к ролям бешеных ревущих героинь вроде Медеи, но даже в таком рисунке, где страстная Джульетта рычит, тормошит и зацеловывает своего маленького Ромео, живого чувства нет, она скорее формальна. Так что никакой трогательной любовной истории в «Ромео и Джульетте» не получается, как и нет здесь трагедии. Впрочем, про актеров говорить рано, они, возможно, еще вырастят свои роли. А пока лучше всего здесь активные и ритмичные музыкально-танцевальные части (хореограф Сергей Землянский) вроде бала у Капулетти или поединка Тибальта и Меркуцио под гром множества барабанов. Это уже точно всякий поймет.



Источник: "Время новостей",19.01.2010 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.