Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

20.11.2009 | Театр

С оркестром и без

Три спектакля в Москве и Берлине

В эти дни фестиваль «Сезон Станиславского» привез в Москву из Александринки спектакль Юрия Бутусова «Человек=человек» по брехтовской пьесе «Что тот солдат, что этот». О спектакле этом хорошие вести доносились давно, да и московские критики, ездившие на премьеру в прошлом, весьма бедном на удачи сезоне, его нахваливали. На главную питерскую награду «Золотой софит» «Человек=человек» тоже был выдвинут по многим параметрам -- и как лучший спектакль, и за лучшие роли. Но в Москве, к сожалению, постановка Бутусова впечатления не произвела, видимо, сыграл свою роль сильный контекст удачно начавшегося сезона и фестивальных гастролеров (прямо перед постановкой по Брехту на «Сезоне Станиславского» сыграли «Идиота» Някрошюса).

В хлесткой и весьма актуальной сегодня пьесе середины 20-х годов есть темы радостей войны и солдатской вседозволенности, отвечающие нынешним милитаристским настроениям. Есть отчетливый мотив, связанный с шовинизмом, ну и главный -- тема человека без свойств, человека-глины, из которого можно вылепить кого угодно, а вместе с тем агрессивной среды, желающей лепить из всякого машину-убийцу. Но все эти сюжеты в эффектном спектакле Бутусова остаются только декларацией.

Художник Александр Шишкин зажег над сценой неоновые полоски купола, как над кафешантаном, а посредине выстроил высокие подмостки, где главный герой, грузчик Гэли Гэй (Дмитрий Лысенков), исполняет клоунскую интермедию с гирями, а потом начинается сюжет. Сбоку от подмостков поставили стулья, с которых не участвующие в эпизоде персонажи могут следить за действием и комментировать его. И так, в энергичном жанре кабаре, с зонгами и живым оркестром, Бутусов и разыграет историю о том, как парня, не умевшего сказать «нет», запутали и превратили в солдата, с удовольствием отправляющегося на войну.

Содержание этого сюжета нам сообщают в одном из первых зонгов, и дальше о том, что один человек равен другому, и одного в другого легко превратить, нам будут говорить со сцены не раз. В сущности, этой информацией суть спектакля и будет исчерпываться -- никаких неожиданных поворотов, обновления смыслов или просто какого-то существенного человеческого содержания в нем не окажется. Лучшие артисты Александринки как выйдут на сцену, так, пройдясь по ней колесом вдоль брехтовского сюжета, и уйдут с нее, не обеспокоившись актуальностью тем и не примерив на себя внятных характеров. Даже клоун Гэли Гэй каким придет, таким и уйдет, разве что сотрет нарисованную бороду, так что разговор о том, что из него слепили кого-то другого, останется пустым. А театралы в фойе будут обсуждать, что, наверное, Брехт уже устарел.

В размышлении об этом спектакле мне сразу вспомнился другой Брехт -- только что виденная в берлинском «Дойчес театре» премьера пьесы «Господин Пунтила и его слуга Матти» Михаэля Тальхаймера. Из большой, витальной, очень смешной пьесы, рассказывающей о богатом финском алкоголике, выглядящем по-человечески только когда пьян, Тальхаймер сделал по своему обыкновению очень лаконичную и жесткую историю без всякого смеха. В этой почти не ставящейся у нас комедии здоровяк Пунтила в пьяном виде любит женщин, братается с насмешливым умником -- шофером Матти, готов щедро платить работникам и выставляет за дверь высокосветского идиота-жениха дочери. В редкие трезвые моменты Пунтила мрачен, скуп и беспощаден к слугам и дочери. В спектакле Тальхаймера все иначе.

На пустой сцене, ограниченной только углом двух высоченных стен, корчится и фиглярствует вполне молодой Пунтила (Норманн Хакер). В пьяном виде он так же агрессивен и резок, как в трезвом, вот только, когда он пьян, видно, что этот воротила, видимо, когда-то был натурой богатой, яркой, с воображением, а пьет и глумится над окружающими он, чтобы о чем-то забыть, не думать. Ну и от безнаказанности тоже. Напротив, Матти (его играет южного вида брюнет Андреас Делер, что в Германии, полной турецкой обслуги, особенно актуально) из фантазера и насмешника превратился в примитивного, косноязычного слугу-дуболома, которого ничем не выведешь из себя. Единственное, что он делает умело, -- это обольщает дочку Пунтилы Еву (Катрин Вихманн), пугливую и неловкую девушку-подростка, которая обратилась к уверенному парню за помощью, мечтая отвадить жениха, мечтающего о приданном. Одинокая девчонка, брошенная отцом и не нужная никому в этом поместье, полном чужих людей, оставила гордость и независимый вид и влюбилась по уши. Она впервые увидела человека, который ею заинтересовался, причем человека взрослого, красавца, не похожего на вихляющегося на полусогнутых жениха-атташе. Но только она-то ему не нужна. И когда Матти устраивает вешающейся ему на шею девочке унизительное испытание: покажи, мол, как будешь меня встречать с работы, если станешь моей женой, то выросшей без матери Еве бесполезно будет кидаться за помощью к отцу. Пунтила и сам сидит, раздавленный, понимая, что в пьянстве своем окончательно потерял дочь. Ева уйдет с безнадежным горьким плачем, а Матти плюнет от отвращения, глядя на своих жалких хозяев, но не уйдет, как в пьесе Брехта, а останется победителем.

Постановка Тальхаймера по сравнению со спектаклем Бутусова кажется совсем бедной, даже актеры в ней, как часто бывает у этого режиссера, стоят, почти не двигаясь с места, будто он прибил их ботинки к полу. Но содержание спектакля от этого не становится беднее -- напротив, жесткая история кажется написанной сегодня и, чтобы держать внимание зрителей, ей не нужен оркестр.

Ну а в качестве постскриптума, раз уж речь пошла о Берлине, скажу несколько слов о еще одной постановке, сыгранной в те же дни на ежегодном берлинском фестивале Spielzeit Europa (то есть "Европейский сезон»). О спектакле этом, названном «Еоннагата» в честь шевалье де Еона, французского шпиона, представавшего в разные периоды своей жизни то женщиной, а то мужчиной,«Время новостей» уже писала (см. № от 16 ноября). Нашего балетного критика этот спектакль разочаровал, так что хотелось бы несколько слов добавить с точки зрения критика драматического театра.

Спектакль этот обожаемый в Москве Робер Лепаж (ради которого критики драмы и ринулись в Берлин смотреть «Эоннагату») поставил со столь же культовой балериной Сильви Гиллем и танцовщиком-хореографом Расселом Малифантом и вместе с ними вышел на сцену. Эту короткую постановку, не имеющую ничего общего с легендарными многочасовыми эпопеями Лепажа, невозможно оценивать по тем же критериям. Как и по критериям, применимым к балетам с участием Гиллем. Это спектакль-вызов, но не вызов публике (хотя невольно получилось и так), а, как сейчас говорят, challenge, вызов самим себе, своим привычным умениям, попытка для самого себя сделать что-то совершенно неожиданное и новое.

Представление, где пятидесятидвухлетний Лепаж, обтянутый полосатым трико, орудует мечом, кувыркается и порхает рядом с Гиллем и Малифантом, не стесняясь своей небалетной (да и откуда бы ей взяться?) фигуры, дорогого стоит. Представление, где летучая Гиллем, не двигаясь с места, неожиданно звучным, низким голосом, заполняющим зал, читает стихи, а бритоголовый красавец Малифант еще и поет, заставляет открыть рот.

И пусть балетные критики, как и одна из участниц этого фестиваля, русская прима Берлинского балета Надя Сайдакова, сокрушаются, что Гиллем в «Еоннагате» мало танцует, а любители драмы ропщут, что история формальна и пунктирна, а Лепаж своего актерского класса ни в чем, кроме как в двухминутном выходе старухи Еон, так и не показал, Гиллем с Лепажем сделали что хотели. Они доказали себе, да и нам, что они могут. А уж как теперь к этому отнесутся другие -- дело десятое. В конце концов по старой шутке о Джоконде они уже так многим нравились, что теперь могут об этом не заботиться.



Источник: "Время новостей",19.11.2009,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.