Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

17.11.2009 | Театр

В темноте среди зеркал

«Гамлетом» Оскараса Коршуноваса открылся фестиваль NET

Самые нетерпеливые московские театралы, съездившие месяц назад на фестиваль «Балтийский дом», уже успели увидеть премьеры двух главных литовских постановщиков -- «Идиота» Някрошюса и «Гамлета» Коршуноваса. Тем, кто ждал в Москве, пришлось трудно: два одновременно идущих в столице фестиваля привезли литовцев в одно время и устроили их показ в один день. Но поскольку фестиваль NET привез «Гамлета» всего на одно представление, театральная публика в первую очередь пошла на Коршуноваса и отложила Някрошюса, которого «Сезон Станиславского» запланировал сыграть трижды.

Главный концептуальный и постановочный ход Коршуноваса кружит вокруг актерского гримировального столика на колесах -- с трюмо и полоской ламп дневного света поверху. Девять артистов сидят в ряд напротив девяти столиков еще до начала спектакля. Актеры в черном на фоне черного бархата сцены в полутьме почти пропадают -- мы видим только абрис их спин и подсвеченные лица, отраженные в зеркалах. Спектакль начинается с того, что каждый сначала шепотом, потом все громче на разные лады спрашивает у своего отражения: «Кто ты такой?» -- потом этот вопрос отзовется в вопросе стражников невидимому призраку.

Актерский столик несет с собой две темы: во-первых, тему театра, которую нельзя назвать оригинальной для постановок Шекспира, но которая тем не менее здесь порой поворачивается неожиданно. Например, в истории с Офелией, которую играет одна из лучших актрис Коршуноваса, его рыжая крошка Джульетта -- Раса Самуолите. Она оказывается девушкой, помешанной на театре и своем актерстве, все время что-то изображающей, и сцена безумия, похожего на продолжение того же актерства, происходит среди ваз, полных белых цветов, словно в гримерке примы, заставленной букетами. А ослепительные лампы над трюмо чертят в темноте линии, напоминающие о рампе. Тема вторая связана с зеркалами, которые дают возможность для очень простых, но эффектных приемов, построенных на отражениях, удвоениях, бесконечных умножениях и, наоборот, мгновенных исчезновениях героев и частей их тел. А также предлагает простор для вчитывания во все эти манипуляции разнообразных смыслов, связанных с зазеркальем, двойничеством, оборотнями и всеми обертонами сюжета «Кого видит актер в зеркале перед выходом на сцену».

Зеркальными возможностями Коршуновас пользуется на полную катушку: все двоится и разбивается на осколки. Призрак отца выезжает на сцену лежа на составленных вместе столиках, словно полуголый труп в мертвецкой под трескучими лампами дневного света. С того момента Дайнюс Гавенонис с голым торсом будет обозначать отца, а одетый в пальто -- Клавдия. И в сцене Гамлета с матерью Гавенонис встанет меж зеркал, сбросив с одного плеча пальто, и будет видеться в разных отражениях одновременно убитым и убийцей. Тот же Клавдий на молитве, стоя за зеркалом так, что видна лишь подсвеченная голова и кисти расставленных рук, станет казаться какой-то страшной летающей головой, а его руки, удвоенные отражениями, будут похожи на висящих в пустоте птиц. Ну и так далее.

Темный спектакль, полный электрических тресков и гудения, ненадолго показывающий из черноты лица и руки, выглядит эффектно, многозначительно, но дробно и неясно. Пьеса сильно перемонтирована, а к чему -- не понять. Отчего о смерти Офелии говорят, когда она и не думала умирать, а об отправке Гамлета в Англию, когда до нее далеко? Кто этот бродящий среди героев персонаж с гигантской крысиной головой? Вопросы можно задавать и дальше. Роли намечены: сексапильная Гертруда (Нее Савиченко) не слишком внимательная моложавая мать взрослого сына, который не дает ей наслаждаться поздней страстью; детолюбивый хлопотун Полоний (Вайдотас Мартинайтис), ласково читающий наставления дочке, пока сам же ей гладит платье. Розенкранц и Гильденстерн (Томас Жайбус и Гедрюс Савицкас) -- манерные трансвеститы в коктейльных платьицах; качок в худи Горацио (Юлиус Жалакявичус) со своей настоящей пацанской дружбой. Ну и, наконец, сам Гамлет (Дарюс Мешкаускас) -- человек из толпы, не слишком молодой и вовсе не обаятельный, с отекшим неулыбчивым лицом. Каждого из героев можно принять таким, а можно -- другим, но так и не удается понять, о чем именно поставил «пьесу пьес» Оскарас Коршуновас. Да, актеры играют роли, они белят лица и начинают говорить от лица других, а потом снова стирают грим и видят себя в зеркалах. Этот сюжет удивляет каждый раз, но в спектакле Коршуноваса он разбился об эффекты и тягостную многозначительность, пусть даже режиссер сказал в программке о возможности «приоткрыть дверь в свой собственный Эльсинор -- в поисках гамлетовского театра, который оказывается ловушкой для нашей внутренней реальности». 



Источник: "Время новостей", 16.11.2009,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.