Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

17.11.2009 | Книги

Портрет писателя в старости

Воспоминания Кнута Гамсуна и его жены поражают не чувствами, но их нарочитым отсутствием

Едва ли не каждый разговор о творчестве норвежского писателя, лауреата Нобелевской премии за 1920 год, Кнута Гамсуна сводится к обсуждению его политической позиции.

Вторая половина жизни писателя — сочувствие нацизму, поддержка режима Квислинга, прочувствованный некролог на смерть Гитлера — стала, без преувеличения, трагедией не только для него самого, но и для всех норвежцев.

В истории литературы не найти писателя, пережившего такую славу и такое презрение: в первую половину его почти столетней жизни (1859—1952) норвежцы возвели Гамсуна в национальные герои, а во вторую судили (от тюрьмы его спас лишь преклонный возраст), заключили в психиатрическую клинику и швыряли его книги за ворота усадьбы писателя.

Казалось бы, любые воспоминания о Гамсуне способны прояснить столь спорную позицию, оправдать его или, напротив, окончательно и бесповоротно осудить. В России уже выходили апологетичные воспоминания сына писателя Туре Гамсуна «Кнут Гамсун — мой отец» и «Спустя вечность». Однако воспоминания самого Гамсуна (на русском языке издавались в шеститомнике в 2000 году) и его жены (по-русски выходят впервые) мало что добавляют к уже известным фактам, более того, вероятно, о многих фактах они умалчивают. Известно, что в своих личных дневниках Мария довольно резко отзывалась о собственной семейной жизни, тогда как в тексте воспоминаний она пишет о ней достаточно нейтрально. Этот нейтральный, даже безразличный, тон отличает и воспоминания самого Гамсуна — даже не воспоминания, а хроники отрезка жизни длиною в три года, с начала следствия до вынесения приговора.

Иногда не верится, что человек, так односложно, равнодушно и спокойно описывающий свои мытарства во время следствия, может быть одновременно автором «Мистерии», «Голода», «Пана», создателем порывистых, пылких и страстных героев.

И даже жалобы на тяготы пребывания в лечебнице у него неправдоподобно сдержанные, смиренные: «Меня медленно-медленно подрубили под корень. Кто в этом виноват? Никто и ничто в отдельности, виновата система. …Некоторые эту пытку выдерживают, но ко мне это не имеет отношения, ведь я-то не смог противостоять системе. Я был здоровым человеком, а стал желе».

Трудно сказать, почему оба текста написаны в такой манере: может быть, сознательно, хотя, скорее всего, после пережитого у писателя и его жены просто не осталось моральных сил.

На вопрос врача, хочет ли он вернуться домой, Гамсун отвечает: «Мне хочется того же, что и полиции. У меня теперь нет собственных желаний».

Именно из-за этой внешней безучастности, из-за неяркой и спокойной манеры повествования, эти тексты звучат особенно пронзительно. Уж очень ясно они рисуют старика-писателя в самые чёрные, страшные годы его жизни.



Источник: "Частный корреспондент", 11.11.2009,








Рекомендованные материалы


Стенгазета
09.12.2019
Книги

Магический хоррор: роман о материнстве и гибели планеты

Роман Швеблин только с виду история о мистическом перевоплощении. На самом деле автор намеренно нажимает на больные точки и разворачивает клубок материнских фобий. Саманта Швеблин вводит термин «дистанция спасения» — расстояние, которое нужно преодолеть, чтобы уберечь своего ребенка от беды.

Стенгазета

Мрачные страницы академической музыки

Автор не претендует на глобальное исследование, а лишь с иронией рассказывает о мрачных фактах из мира академической музыки. Вся книга построена на небольших эссе в пару страниц, где Рейборн описывает разнообразную бесовщину и прочие странности из жизни композиторов. Тут тебе обоснование почему нельзя писать больше 9 симфоний, как скончаться с гангреной из-за дирижирования и куда делась часть Бетховена после его смерти.