Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

30.10.2009 | Театр

Прощание с прошлым

«Изотов» в постановке Андрея Могучего на сцене Александринского театра

В Александринке наконец-то вышел «Изотов» Андрея Могучего по пьесе московского драматурга «новодрамного призыва» Михаила Дурненкова. Эту историю когда-то автор с режиссером задумывали вдвоем, но после долгих репетиций в спектакль из написанной пьесы  вошло не так много – отдельные осколки, соединенные в визионерские картины. В получившемся рассказе отзываются судьбы обоих создателей, но, судя по всему, в воображении Могучего история героя складывается мрачнее, отчаянней, трагичнее, чем у тридцатилетнего Дурненкова.

Изотов – писатель в кризисном возрасте, где-то между тридцатью и сорока. У него недавно вышла книжка, он получает премии, о нем говорят по телевизору, он благополучен и упорядочен: у Виталия Коваленко полные, чисто выбритые щеки и отличные костюмы с бабочками - белый и черный. Но вот, подхватив на какой-то светской вечеринке скучающую красотку (Юлия Марченко), он едет в заброшенный старый дом под Питером, где вырос, и оказывается, что едет он – умирать.

Могучий вместе со своим постоянным художником Александром Шишкиным (который, как всегда непредсказуем и как всегда изумителен), выстраивают на сцене задник-экран, наклонный, как снежная горка. Посреди экрана раздвигаются шторки, открывая окошком еще одну сцену, которая кажется маленькой, будто в кукольном театре. На этой кукольной сцене появляются герои, за их спинами крупные планы видео – они едут в такси, снег застилает окна. Вдруг перед машиной метнулась фантастическая фигура – вроде бы человек, одетый в костюм зайца,  – скрежет тормозов и лобовое стекло медленно заливает красным. Рабочие сцены сбрасывают из «окошка»  на авансцену картонное такси в натуральную величину. Стало быть, машина улетела в кювет.

Любимый литературный мотив Могучего – пушкинский заяц, перебежавший дорогу. Он же в виде нелепого взрослого человека, одетого в маскарадный костюм зайчика, являлся  у него в «Между собакой и волком», зубастый заяц с лицом-маской был и в цирковом «Кракатуке». Ясно, что Изотов напрасно не поверил плохой примете и двинулся дальше пешком, волоча на себе ноющую Лизу в вечернем платье.

Старый дачный поселок между морем и озером – узнаваемое Комарово. Здесь у Изотова оставшиеся от отца полдома, где герой много лет не бывал. Дом разделен надвое после ссоры Изотова-старшего с братом, с тех пор двери, ведущие на вторую половину, забиты, а на участке появился забор. Теперь кукольное «окошко» становится террасой дома, а задник-экран вокруг него превращается в схему-почеркушку на мятом листке. К разговору о здешних видах появляется кривое слово «ЗАКАТ» со стрелочкой, когда Лиза интересуется сортиром, возникает рисунок дощатой кабинки (добраться до нее невозможно, все время скатываешься по наклонному экрану, как по ледяной горке), к слову о воде, рисуются ведра.

Когда Лиза, достав старый сундук, раскладывает по экрану теткины платья, рядом с каждым появляется цифра в кружочке. А потом платья еще и еще  сыпятся с неба дождем, заваливая случайную гостью прошлым старой дачи.

Это место очень странное, вымороченное. Никогда не показывающийся брат отца – фрик и великий пианист, загадочный и вздорный маэстро, в котором сразу же угадывается гений Комарово Олег Каравайчук, тревожной и рваной музыкой которого полон спектакль. Дядя, так же, как и уже умерший отец Изотова появляются тут в параллельных видениях – в виде пары стариков-фокусников с огромными белыми крыльями.  Высокие, худые, в длинных пальто и старомодных котелках Рудольф Кульд и Николай Мортон – названы в программке «братья Изотовы, ангелы-фокусники», они не участвуют в сюжете и появляются иногда только чтобы показать пару простеньких трюков с платком и тросточкой и взмахнуть крыльями. И, видимо, как-то стилистически отослать к былому - к далекому прошлому Комарова, откуда и явились эти персонажи, и к детству героя, когда братья Изотовы еще были вместе и, наверное, с детьми на даче валяли дурака.

Кроме нервной, стервозной и неустроенной Лизы, бестолково мыкающейся по чужому прошлому, тут есть еще одна женщина, которую, кажется, что-то связывало с героем в юности. Про мрачную библиотекаршу Ольгу (Наталья Панина), которой эта работа передавалась по наследству с дореволюционных времен, известно, что у нее был брат, который в детстве утонул и вроде бы как-то косвенно в этом был виноват молодой Изотов. Мальчик в панамке и с крыльями тоже иногда возникает в параллельных виденьях, а сам этот сюжет явственно отсылает к «Вишневому саду» с утонувшим сыном Раневской. И приносит с собой  мотив гибнущего родового гнезда и исчерпанности жизни.

Совершенно ясно, что спектакль этот для Могучего – важный, кризисный, в нем – непокой, нерв, тревога и крик начинаются с самого начала, хотя, казалось бы, играют совсем не крикливые артисты. Здесь не все ясно, как всегда и бывает с творениями визионеров, тут во снах героя женщины двоятся, становятся отражением друг друга и – наряженные в платья из сундука - напоминанием о женщинах, когда-то живших здесь.

Страх Лизы перед враждебным маэстро материализуется в сцене, где перед Изотовым на террасе сидит девушка без головы, а ее голова, лежащая на столе прямо перед зрителями,  жалуется, что дядя «отстрелил ей башку». Тут очень много связано с мотивом дома, в котором остановилось время, дома, полного воспоминаний, где становится ясно, что вся последняя жизнь шла не так и в нее невозможно возвращаться.

С белого экрана трижды подряд сдирают покрытие, как шкуру. Под белой оказывается черная, за ней – опять белая, а в конце обнажаются конструкции и тогда становится ясно, что это рояль. По полу - гигантским клавишам, - и дальше вверх по старой полированной стене с полустертой надписью Bechstein, Изотов, маленький, как игрушка, добирается до «окошка», где видно серое море и мутно светит солнце. Вот так он стоит спиной к зрителям и лицом к морю, а по бокам – крылатые старики-Изотовы, - и немного шевелит руками, как будто ждет, что они станут крыльями. И это последняя, самая тихая картина. 

.



Источник: http://www.vremya.ru,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.