Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

30.10.2009 | Театр

Прощание с прошлым

«Изотов» в постановке Андрея Могучего на сцене Александринского театра

В Александринке наконец-то вышел «Изотов» Андрея Могучего по пьесе московского драматурга «новодрамного призыва» Михаила Дурненкова. Эту историю когда-то автор с режиссером задумывали вдвоем, но после долгих репетиций в спектакль из написанной пьесы  вошло не так много – отдельные осколки, соединенные в визионерские картины. В получившемся рассказе отзываются судьбы обоих создателей, но, судя по всему, в воображении Могучего история героя складывается мрачнее, отчаянней, трагичнее, чем у тридцатилетнего Дурненкова.

Изотов – писатель в кризисном возрасте, где-то между тридцатью и сорока. У него недавно вышла книжка, он получает премии, о нем говорят по телевизору, он благополучен и упорядочен: у Виталия Коваленко полные, чисто выбритые щеки и отличные костюмы с бабочками - белый и черный. Но вот, подхватив на какой-то светской вечеринке скучающую красотку (Юлия Марченко), он едет в заброшенный старый дом под Питером, где вырос, и оказывается, что едет он – умирать.

Могучий вместе со своим постоянным художником Александром Шишкиным (который, как всегда непредсказуем и как всегда изумителен), выстраивают на сцене задник-экран, наклонный, как снежная горка. Посреди экрана раздвигаются шторки, открывая окошком еще одну сцену, которая кажется маленькой, будто в кукольном театре. На этой кукольной сцене появляются герои, за их спинами крупные планы видео – они едут в такси, снег застилает окна. Вдруг перед машиной метнулась фантастическая фигура – вроде бы человек, одетый в костюм зайца,  – скрежет тормозов и лобовое стекло медленно заливает красным. Рабочие сцены сбрасывают из «окошка»  на авансцену картонное такси в натуральную величину. Стало быть, машина улетела в кювет.

Любимый литературный мотив Могучего – пушкинский заяц, перебежавший дорогу. Он же в виде нелепого взрослого человека, одетого в маскарадный костюм зайчика, являлся  у него в «Между собакой и волком», зубастый заяц с лицом-маской был и в цирковом «Кракатуке». Ясно, что Изотов напрасно не поверил плохой примете и двинулся дальше пешком, волоча на себе ноющую Лизу в вечернем платье.

Старый дачный поселок между морем и озером – узнаваемое Комарово. Здесь у Изотова оставшиеся от отца полдома, где герой много лет не бывал. Дом разделен надвое после ссоры Изотова-старшего с братом, с тех пор двери, ведущие на вторую половину, забиты, а на участке появился забор. Теперь кукольное «окошко» становится террасой дома, а задник-экран вокруг него превращается в схему-почеркушку на мятом листке. К разговору о здешних видах появляется кривое слово «ЗАКАТ» со стрелочкой, когда Лиза интересуется сортиром, возникает рисунок дощатой кабинки (добраться до нее невозможно, все время скатываешься по наклонному экрану, как по ледяной горке), к слову о воде, рисуются ведра.

Когда Лиза, достав старый сундук, раскладывает по экрану теткины платья, рядом с каждым появляется цифра в кружочке. А потом платья еще и еще  сыпятся с неба дождем, заваливая случайную гостью прошлым старой дачи.

Это место очень странное, вымороченное. Никогда не показывающийся брат отца – фрик и великий пианист, загадочный и вздорный маэстро, в котором сразу же угадывается гений Комарово Олег Каравайчук, тревожной и рваной музыкой которого полон спектакль. Дядя, так же, как и уже умерший отец Изотова появляются тут в параллельных видениях – в виде пары стариков-фокусников с огромными белыми крыльями.  Высокие, худые, в длинных пальто и старомодных котелках Рудольф Кульд и Николай Мортон – названы в программке «братья Изотовы, ангелы-фокусники», они не участвуют в сюжете и появляются иногда только чтобы показать пару простеньких трюков с платком и тросточкой и взмахнуть крыльями. И, видимо, как-то стилистически отослать к былому - к далекому прошлому Комарова, откуда и явились эти персонажи, и к детству героя, когда братья Изотовы еще были вместе и, наверное, с детьми на даче валяли дурака.

Кроме нервной, стервозной и неустроенной Лизы, бестолково мыкающейся по чужому прошлому, тут есть еще одна женщина, которую, кажется, что-то связывало с героем в юности. Про мрачную библиотекаршу Ольгу (Наталья Панина), которой эта работа передавалась по наследству с дореволюционных времен, известно, что у нее был брат, который в детстве утонул и вроде бы как-то косвенно в этом был виноват молодой Изотов. Мальчик в панамке и с крыльями тоже иногда возникает в параллельных виденьях, а сам этот сюжет явственно отсылает к «Вишневому саду» с утонувшим сыном Раневской. И приносит с собой  мотив гибнущего родового гнезда и исчерпанности жизни.

Совершенно ясно, что спектакль этот для Могучего – важный, кризисный, в нем – непокой, нерв, тревога и крик начинаются с самого начала, хотя, казалось бы, играют совсем не крикливые артисты. Здесь не все ясно, как всегда и бывает с творениями визионеров, тут во снах героя женщины двоятся, становятся отражением друг друга и – наряженные в платья из сундука - напоминанием о женщинах, когда-то живших здесь.

Страх Лизы перед враждебным маэстро материализуется в сцене, где перед Изотовым на террасе сидит девушка без головы, а ее голова, лежащая на столе прямо перед зрителями,  жалуется, что дядя «отстрелил ей башку». Тут очень много связано с мотивом дома, в котором остановилось время, дома, полного воспоминаний, где становится ясно, что вся последняя жизнь шла не так и в нее невозможно возвращаться.

С белого экрана трижды подряд сдирают покрытие, как шкуру. Под белой оказывается черная, за ней – опять белая, а в конце обнажаются конструкции и тогда становится ясно, что это рояль. По полу - гигантским клавишам, - и дальше вверх по старой полированной стене с полустертой надписью Bechstein, Изотов, маленький, как игрушка, добирается до «окошка», где видно серое море и мутно светит солнце. Вот так он стоит спиной к зрителям и лицом к морю, а по бокам – крылатые старики-Изотовы, - и немного шевелит руками, как будто ждет, что они станут крыльями. И это последняя, самая тихая картина. 

.



Источник: http://www.vremya.ru,








Рекомендованные материалы


Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.

Стенгазета
21.11.2018
Театр

Крохотные герои огромного мира

«Темная комната» компании Plexus Polaire – галлюцинация изможденной Валери Соланас, доживающей последние дни в одном из безымянных отелей. Авторы постановки, созданной по книге Сары Стридсберг «Факультет сновидений» – биографии Соланас, хотят понять, кто она – женщина, стрелявшая в Энди Уорхола, радикальная феминистка, написавшая «Манифест общества полного уничтожения мужчин».