Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

24.09.2009 | Галина Ковальская. IN MEMORIAM / Общество / Религия

Вполоборота к исламу

Почему Гузель надела платок

На пятничный дневной намаз все 18 казанских мечетей заполняются так, что едва хватает места. Мусульманам, в отличие от православных, не обязательно посещать молельный дом: намаз можно творить где угодно – но пятничная молитва считается более приятной Всевышнему, если молящихся много. Мужчины и женщины, люди всех поколений, от стариков до школьников, студенты и работяги – такое впечатление, что здесь вся Казань. На самом деле вышел из мечети – и ты снова в светском городе: редко когда встретишь не старую женщину в платке или тем более в хиджабе (так называется длинная свободного покроя одежда, в которой должны ходить женщины-мусульманки). В городе, как и в республике в целом, русских примерно столько же, сколько татар, да и татары в большинстве своем одеваются в современные костюмы. Однако понемножку начинаешь примечать: бежит девушка в кожаных брючках и короткой курточке, добежала до мечети – сняла шарф, закрыла волосы и пошла внутрь. У нее, видно, нет времени выстаивать пятничный намаз: дело это долгое, больше часа занимает – она быстренько помолилась, вышла из мечети, шарфик обратно на шею, и дальше зацокала каблуками.

На минувшее десятилетие по общему признанию пришлось возрождение ислама в России. Точнее, после крушения советской власти оживились все конфессии, но, пожалуй, именно исламу в наибольшей степени удалось восстановить свои позиции среди традиционно мусульманских народов.

Дело не столько в растущем числе мечетей и медресе – хотя и цифры сами по себе впечатляют: скажем, в Татарстане при советской власти было две действующих мечети, одна в Казани и одна в Чистополе, а сейчас 892; никаких исламских учебных заведений двенадцать лет назад и в помине не было, а теперь они есть практически во всех городах республики; в одной Казани три медресе и Российский исламский университет, а вообще-то есть даже мусульманский детский садик. Но как раз если обращать внимание на внешнюю, «количественную» сторону, может показаться, что в самые последние годы «исламский бум», по крайней мере в Татарстане, прошел. Рост числа мечетей замедлился, а число медресе даже сократилось. «Мода прошла, процесс пошел вглубь»- говорит первый заместитель татарстанского муфтия Валлиула Якупов. Еще недавно, по опросам 1997-го года, более 80% татар называли себя верующими мусульманами, однако «мусульманской жизнь» (намаз, пост и проч.) вели лишь около 5%. На сегодняшний день таких цифр нет, но и так видно: переход от формальной веры к исламскому образу жизни идет весьма интенсивно. Республиканские социологи говорят, что наибольшее количество верующих – среди пожилых людей и среди молодежи. Скажем, среди студенчества доля регулярно молящихся и соблюдающих пост заметно выше, чем среди интеллигенции в целом. Но все же практикующих мусульман пока в Татарстане (в отличие от республик Северного Кавказа) незначительное меньшинство – их доля примерно такая же, как практикующих православных среди русских.

Любовь к арабскому

Гузель учится на четвертом курсе в медресе «Мухаммадия». До этого она закончила медучилище, а вообще мечтает после медресе пойти на журфак и сделать на телевидении хорошую передачу об исламе. Она немножко позирует при разговоре – видно, уже примеривается к роли телезвезды. Исключительно энергичная девчонка – в свободное от учебы время подвязается в светской молодежной общественной организации «Созидание», и еще подбила группу однокурсников и однокурсниц скинуться и учить дополнительно английский язык. В семнадцать лет Гузель собралась замуж за мусульманина, и стала регулярно молиться. «А потом я раздумала замуж выходить, но спросила себя: «Неужели я только для него читала намаз?» С тех пор пятикратный намаз стал частью ее образа жизни.

«Один раз, я еще в училище училась, была на вечеринке с однокурсниками. Там все веселились, выпивали – и я пропустила вечернюю молитву. Мне потом стало так стыдно: выходит, я стеснялась сказать моим друзьям, что я – мусульманка. Назавтра я надела платок, и с тех пор всегда так хожу». 

Помнится, в Чечне, когда к концу первой войны люди решили, что спасением должен стать «правильный», мусульманский образ жизни, в первую очередь, возникла мода на битье провинившихся палками. У татар подобный порыв выражается прежде всего в стремлении учить арабский язык – язык Священного Корана. При всех мечетях, в том числе сельских, где есть сведущие имамы (число образованных имамов пока очень невелико, в районах только 8% имамов имеют специальное образование), работают курсы или кружки, и отбоя нет от желающих учиться. Во многих медресе днем учится молодежь, а вечером работающие, среди которых немало и совсем пожилых людей – казалось бы, что им на старости лет арабский? Подсмотрев в мечети, как после пятничного намаза нарядные бабушки лет шестидесяти-семидесяти уселись за стол, достали Коран и принялись осваивать трудную арабскую графику, и услышав к тому же, что учатся они уже третий год и мечтают, овладев основами языка, поступить на вечернее отделение в медресе, обозреватель «ЕЖ» не выдержала: «Вся жизнь прошла без этих знаний, без молитв. Почему вдруг это стало так важно?» Одна из женщин глянула остро: «Вы в Бога веруете? Нет? Тогда и не поймете».

В деревнях к «правильной жизни» приобщаются медленнее, чем в городах: но и там ситуация потихоньку меняется, и немало сорока-пятидесятилетних деревенских рассказывали, что вот они-то сами толком не молятся, не умеют, а их дети молятся, и их, родителей, уговаривают молиться. В селе Большая Елга на 500 домов две мечети, старая и новая. В старой имам-самоучка, из бывших колхозных парторгов – дело нередкое, и, вобщем, понятное: имам, как и парторг, человек с активной жизненной позицией. «Когда были в партии, не молились?» - «Молился. По секрету, конечно. Мечеть тогда была складом, но мы ходили тут в один дом молиться». – «И никто не донес?» - «Нет, наверное. А я для себя так считал: в партийном уставе Аллах не запрещается. И говорится, чтобы не воровать, не пьянствовать, работать хорошо: что Аллах велел, то и партия». Арабский он, по его словам, знает ровно настолько, чтобы читать молитвы. Зато в другой, новой мечети, имам помоложе, и при ней есть кружок для ребятни, даже два кружка для мальчиков и для девочек.

Больше тридцати деревенских пацанят и примерно столько же девчонок два раза в неделю ходят учиться языку и основам вероучения. Настроения в татарском обществе исключительно «происламские».

Рассказывают, что среди элитной интеллигенции встречаются, порой, активные атеисты, и будто бы даже были в последние годы в татарской печати парочка атеистических статей, но нам ни разу не попались не то, что атеисты, а хоть немного сомневающиеся. «Я не молюсь» - всегда произносится покаянно, с самоосуждением. «Он молится» - синоним: он – хороший, правильный человек.

«Наши» и иностранцы

В отличие от мусульман Северного Кавказа, татары достаточно либеральны в том, что касается внешних атрибутов. Автор этих строк приехала в село Именьково, пришла в мечеть и хватилась, что позабыла платок в гостинице. «Ничего страшного» - сказали местные старики, завели в мечеть, как есть, с распатланными волосами: «Что ж вам на улице нас ждать – замерзнете». В знаменитом на всю республику медресе «Мухаммадия» мальчики и девочки на старших курсах сидят в классе вместе, и ректор медресе Наиль Яруллин с удовольствием объясняет, что это только способствует учебному процессу: «Мальчики на младших курсах могут ходить кое-как, лениться, а при девочках сразу подтягиваются». «Преподаватели-арабы от такой ереси в обморок не падают?» - «Преподаватели арабы, - твердо отвечает Наиль, - в нашем учебном заведении работают по нашим правилам».

Арабы, реже турки и пакистанцы, до недавнего времени преподавали, почитай, во всех сколько-нибудь солидных исламских учебных заведениях. Без иностранного, прежде всего арабского, участия и влияния никакое исламское возрождение в России было бы невозможно. У российских мусульман не было, да и сейчас нет в достаточном количестве ни денег, ни литературы, ни кадров. Да и вообще, осознав себя мусульманином, российский татарин, чеченец или аварец, осознает себя частью всемирной уммы – грандиозного мирового исламского сообщества. Хадж – одна из непременных обязанностей правоверного состоит в посещении двух священных для каждого мусульманина городов Саудовской Аравии, Мекки и Медины. Словом, если кому-то и хотелось бы оградить российских мусульман от собратьев по вере в арабском мире, ничего бы не вышло.

Мы спросили старшекурсников московского Высшего исламского колледжа (учебное заведение, рассчитанное, главным образом, на татар, живущих в европейской России), чем хотели бы заниматься по окончании вуза. Ребята дружно ответили: «Продолжить образование в одной из арабских стран».

Ничего удивительного или предосудительного нет в том, что мальчикам хочется закрепить знания языка и богословия. Но сразу невольно думаешь, что в арабских медресе вряд ли мальчикам встретятся такие яркие женщины-преподаватели, как в том же Колледже (там женщины мало того, что преподают, еще и ведут львиную долю оргработы: и замдекана по учебной работе, и ученый секретарь – все женщины).

Видный исламовед, руководитель Центра исламоведческих исследований, сам преподающий в Российском исламском университете в Казани Рафик Мухаметшин говорит, что с преподавателями-арабами в татарских медресе время от времени возникают проблемы: татарская молодежь задает массу вопросов, высказывает сомнения – они же пришли искать, открывать, а не зубрить – а арабы к этому не привычны, то и дело норовят одернуть – мол, сказано тебе – не умничай, а запоминай. И ученики-татары воспринимают это как должное, потому что почитают преподаватели приехавших из стран, где религиозная традиция не прерывалась. Но тот же Мухаметшин объясняет, что учителя из числа арабов, в основном, слабые: «Какие-то недоучившиеся инженеры приезжают. Разве сильный преподаватель поедет в Россию?» А ведь татары, наверное, самый образованный (в светском смысле), самый европеизированный из всех мусульманских народов, живущих на земле. Последние пару лет годы спецслужбы последовательно вытесняют арабов, в том чисел преподавателей из России: им отказываются продлевать визы. «Это благо, - считает Рафик Мухаметшин, - потому что заставляет нас готовить преподавателей из своей среды».

Радикалы

«Ваххабизм – христианская ересь в исламе», - резко произнес Валлиула Якупов и осекся, глянул исподволь, не обидел ли собеседников. Убедившись, что никто в бой за христианство не бросается, продолжал объяснять, что ваххабиты приписывают Всевышнему антропоморфный образ, будто бы у него есть руки, ноги, будто он размещен на небе. Это главное их догматическое отличие от остальных мусульман, для которых Аллах не имеет образа. По словам Валлиулы, ваххабиты в Татарстане есть, но их немного, и влияние их постепенно слабеет. В Татарстане время от времени звучат призывы вполне в духе радикального исламизма. Но исходят они не от «ваххабитов», и вообще не от каких-то исламских идеологов, а от политиков, раньше отрабатывавших татарскую национальную идею. С середины 90-х татарские национал-идеологи, которых президент Шаймиев загнал совсем уж на периферию политической жизни, пытаются вернуться в политику с помощью «истинного ислама»: «Национально-освободительную борьбу, которую мы ведем против российской империи, мы впредь объявляем Джихадом, направленным на избавление от рабства неверных… Мы, националисты-мусульмане начинаем борьбу за создание исламского государства в Татарстане» - провозглашает радикальная партия «Иттифак» устами своей предводительницы Фузии Байрамовой. Главным врагом объявляется «еврейско-христианская цивилизация», которая «выработала стратегический план-программу на разрушение татар изнутри и толкающую их в безверье».

Очевидно, что такого рода сентенции могут вызвать отклик лишь в той части татарского общества, которая сочетает приверженность исламу с антироссийскими и антирусскими убеждениями. Но таких в республике на сегодня очень немного.

На сегодняшний день российские мусульмане – органическая часть российского общества, причем, скорее консервативная, нежели склонная к какому-либо экстремизму. Но не может ли часть восторженно распахнутой «всему мусульманскому» молодежи купиться на призывы объявить джихад «еврейско-христианской цивилизации»? Тем более, если понимать под «еврейско-христианской» не православную, а «еврейско-протестантскую», западную, прежде всего, американскую цивилизацию? Такие найдутся. Юноши того же психологического склада, что идут в скинхеды, к Баркашову, но только рожденные в среде исповедующих ислам. В конце концов экстремизм – явление не столько религиозное, сколько психологическое. Вспомним судьбу Шамиля Басаева: он побывал и интернационалистом-сторонником Кавказской Конфедерации, и националистом, а теперь вот «правоверный мусульманин». Российское государство и российское общество пока не нашли способов, как охранить себя от экстремизма. Во всяком случае ясно, что искать эти возможности следует не в противостоянии исламу.

Имам в школе

Ахмет, красивый умненький третьекурсник Российского исламского университета, явно упиваясь своей правильностью, рассказывает, что ему, «как любому мусульманину» не нравится, что по телевизору показывают полуголых женщин, выпивку, наркотики и прочие безобразия. Так ведь и православные не одобряют дискотеки, блуд, наркотики и «влияние Запада». Стремительное расширение границ дозволенного (суждения, поведения, чтения, и проч.) после крушения советской власти вызывает возмущение и отторгается и православными, и мусульманами, и значительной частью неверующих. Обе ведущие конфессии объединяет желание ограничить личную свободу. Если и есть в России «противостояние цивилизаций», то это не противостояние мусульман православным христианам, а их совместное противостояние западно-либеральным ценностям и их носителям. Нас очень благожелательно спрашивали: «Вы православные?» - и мрачнели, когда слышали в ответ: «Не верующие».

Правда, консерватизм российского ислама тоже имеет свои границы. Как ни крути, это религия меньшинства. Так что для ее свободного отправления нужна известная степень свободы и в стране.

Валлиула Якупов в интервью «Журналу» с осуждением заметил, что российская армия, в которой служат в том числе и мусульмане, целиком отдана во власть одной конфессии. «Вы настаиваете, - поинтересовались мы, - чтобы ислам был в равной мере допущен в государственные учреждения: армию, школу и т.д.? Или чтобы все конфессии были равно удалены от государства?» - «Нас устраивают оба варианта», - ответил представитель Духовного управления мусульман Татарстана. В восточном мире ислам стремится к сращению с государством – это вытекает из самой сути исламского вероучения – а в России мусульмане могут стать союзниками либералов в отстаивании последовательно светского характера государства. «Как бы ни была консервативна внутри себя мусульманская община, - говорит Рафик Мухаметшин, - во вне ее российские мусульмане обречены выступать за соблюдение прав меньшинств и свободы вероисповедания».

Впрочем, простые верующие, в отличие от своих духовных лидеров, в массе своей убеждены, что приход имама (пусть вместе со священником) в школу, в армию – дело хорошее. «Мы обращались в Министерство образования республики, - рассказывает имам из села Большая Елга, - чтобы нам разрешили учить детей исламу в школе. Нам сначала разрешили, но как кружок. И очень хорошо дети ходили, а потом закрыли, и теперь дети ходят учиться в мечеть». Никто из жителей села не высказывал недовольство тем, что детишек учили Корану прямо в школе: «Пусть бы учились там, чтобы далеко не бегать».

Власти в Татарстане, как и в России в целом, не готовы последовательно проводить линию на отделение государства от религий – это и затруднительно, если общество в целом «за». Да и присмотр государственный не помешает.

Простой пример: у Российского исламского университета нет постоянного источника финансирования. Парламент Татарстана время от времени выделяет деньги из бюджета на зарплату преподавателям. Налицо нарушение принципа светского государства. Но не найди парламент в бюджете эти деньги, откуда бы взял их университет? У арабских или международных мусульманских фондов. «Так чье влияние мы должны усиливать?» - спрашивают республиканские политики.

Частное мнение имама

«Российский исламский университет создавался при пристальном внимании президента Татарстана», - говорит Председатель Совета по делам религий при кабинете министров республики Ринат Набиев.  Он рассказывает, что Совет помогал университету составлять учебные программы, что именно Совет настоял на том, чтобы в числе преподавателей университета и других исламских учебных заведений были светские педагоги. Вообще правящая элита республики глубоко убеждена, что государственная опека в данном случае – дело благое. Президент Татарстана Шаймиев нередко демонстрирует свое расположение республиканским духовным лидерам – всегда одновременно и православным, и мусульманским. В казанском Кремле одновременно достраиваются мечеть Кул-Шариф и Благовещенский собор, и Шаймиев любит подчеркивать, что для него важно, чтобы он одновременно видел их из окна своего президентского кабинета. Правда, однажды ехидные журналисты поинтересовались у Минтимера Шариповича, отчего это, при таком, казалось бы, равном внимании двум конфессиям, в республике, где русских почти столько же, сколько татар, на 892 мечети приходится всего 156 церквей? Шаймиев ответил, что мечети намного дешевле православных храмов: «На один иконостас можно построить двадцать мечетей».

Мечети в большинстве сел деревянные, простые. Но как ни дешевы эти постройки, верующие на свои деньги их построить и содержать (платить за свет, тепло, воду ) не могут. На помощь приходит местная власть.

Нет, конечно, впрямую из бюджета никто содержание мечетей не финансирует. Но вот надавить на местные предприятия, чтобы профинансировали расходы – это запросто, и об этом представители духовенства и местной власти говорят прямо. Ни имамы, ни администрация не скрывают своих тесных отношений: «У нас общие цели, мы хотим стабильности и благополучия в нашем районе» - можно услышать и от тех, и от других. Может ли местное начальство использовать духовенство для ведения предвыборной агитации? Естественно, и духовенство, и начальники отвечают отрицательно. «У нас нет такой власти, - говорит мухтасиб (районный руководитель имамов) Балтасинского района Джалиль Фазлыев. – Мы же не православные, у которых священник – представитель Всевышнего. У нас имам – просто человек, знающий Коран. В политику он не вмешивается». Впрочем, в разговоре Джалиль хазрат признает, что у него, как и любого жителя района, может быть свое мнение насчет выборов, и никто не запрещает ему поделиться этим мнением с верующими.

«Имамы помогают нам, чтобы не было конфронтации власти и народа, - произносит (на условиях анонимности) представитель балтасинской администрации. – И мы рассчитываем на них, в том числе и в выборной кампании. Мы через них доводим до верующих наши цели. И верующие через них могут передать нам свое недовольство по тому или другому вопросу». По свидетельствам жителей республики, в ходе прошлых избирательных кампаний в мечетях не вели агитацию за или против кандидата или партии, но, порой, напоминали избирателям, чтобы те не позабыли прийти проголосовать». Многие убеждены, что и в будущем декабре имамы не преминут указать верующим, что им следует прийти проголосовать. «Такая агитация возможна, но она не будет эффективной, - считает Ринат Набиев (Совет по делам религий). – Пожилые люди и так ходя  на выборы, а молодежь не так уж слушается советов имама».

Когда я спрашивала молодых людей, в Казани, в Балтаси, или в Именьково, является ли имам или мулла наставником только в вере, или в жизни тоже, мне всегда сходу отвечали: «И в жизни, конечно».

Но, если спросить, послушаются ли верующие, если имам не велит голосовать за коммунистов, практически всегда получаешь ответ: «Нет, не послушаются. Да имам такого и не скажет». «Он не имеет на это права, - звонко ответила мне двадцатилетняя девочка, жительница Казани, только что уверявшая меня, что имам – важнейшее лицо в ее жизни. – Он же не специалист в политике». – «Ну, а просто напомнить – мол, тогда-то выборы,  не забудьте прийти, он может?» - «Не знаю, наверное. Но я лично все равно не пойду. Я ни на какие выборы не хожу», - гордо провозглашает моя собеседница.

Ринат Набиев рассказал «Журналу», что существует еще один прием скрытой агитации: многие депутаты перед выборами усиленно помогают храмам - и православным, и мечетям. Священнослужители в этих случаях не призывают отдать голос такому-то, а просто сообщают: «Такой-то помог храму», «Мы против этого не боремся, - говорит Набиев, - ведь благополучие религиозной общины – залог спокойствия в обществе».

Возможности мусульманского духовенства Татарстана влиять на исход предстоящих выборов ограничены: в мечеть ходит ничтожное меньшинство верующих и из них большая часть убеждены, что имам не должен агитировать за того или иного кандидата. В республиках Северного Кавказа ситуация иная: и доля посещающих мечеть там выше, и меньше склонность рассуждать, что должен и чего не должен имам. Вместе с тем трудно представить себе, чтобы простой совет пойти на выборы, чтобы они состоялись и госдуарственные деньги не были выброшены на ветер, вызвал такое уж отторжение среди верующих. А притом, что доверие «истинным мусульманам» в татарском обществе высоко, надо думать, что призыв голосовать, услышанный из уст имама, пусть не сильно, но добавит избирателей. Учитывая, что исход выборов во многом будет определяться именно явкой: чем больше избирателей, тем сильнее позиции у «Единой России»  - можно с уверенностью предсказать, что республиканские власти используют этот ресурс.  



Источник: "Еженедельный журнал", №64, 8 апреля 2003,








Рекомендованные материалы



«Мы мечтали, чтобы скорее была война»

Говорят, что такого не было еще. Что такое наблюдается впервые после окончания войны. Что выросло первое поколение, совсем не боящееся войны. Что лозунг «Лишь бы не было войны», долгое время служивший знаком народного долготерпения и, в то же время, девизом неявного низового пацифизма, уже вовсе не работает.


Полицейский реванш и его последствия

Власть воспользовалась тем, что москвичи, не удовлетворившись освобождением Голунова, попытались пройти по московским улицам, чтобы напомнить о многочисленных репрессированных по приказу властей — от Алексея Пичугина, который фактически остается заложником по делу ЮКОСа, до карельского правозащитника Юрия Дмитриева, которому упорно шьют дело по выдуманному обвинению в педофилии.