Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

12.05.2009 | Театр

Смотри, как я могу!

После долгого перерыва Евгений Гришковец сыграл новый моноспектакль

Евгений Гришковец очень давно не выпускал премьер -- он стал писателем. И совсем давно -- восемь лет, с выхода «Дредноутов» -- не выпускал своих фирменных моноспектаклей, благодаря которым его когда-то узнала и полюбила публика, за которые он получал «Золотые маски» и лирического героя которых все так хотят отождествлять с самим Женей Гришковцом.

«+1», показанный в эти дни в Центре на Страстном, -- это именно такой моноспектакль, долгожданный рассказ от первого лица, в некотором смысле сегодняшнее «ОдноврЕмЕнно», если вы понимаете, о чем я говорю.

Как всегда, перед началом спектакля Гришковец выходит на сцену и пробует зрителей, как воду: «Спасибо, что пришли, несмотря на танки» (сцена дрожит -- рядом с театром по Тверской, готовясь к параду Победы, идет колонна танков). «Есть правило второго спектакля, он всегда бывает хуже, чем самый первый премьерный показ, но я вчера все напутал, так что сегодня будет хорошо». Зал полон до краев, заняты все приставные стулья, публика благодарно смеется и шуршит букетами -- видно, что соскучилась.

Лариса Ломакина выстроила на сцене островок квартиры со столом и торшером, за отодвинутой шторой окно, и в нем видео: видно, как едут по улице машины, ведь Гришковец всегда говорит от лица горожанина. Выходы с этого островка потом станут выходами из реальности: направо -- в космос, на Марс, среди подвешенных на веревочках лампочек-звезд; налево -- в Рай, тут из-под ног встанет трава и цветы; вперед -- во льды Крайнего Севера, и сверху посыплется театральный снежок.

Он начинает с места в карьер: «Меня никто не знает». И потом начинает свое знаменитое кружение с отступлениями и возвратами, подробными -- с разных сторон -- объяснениями, что он имел в виду, воспоминаниями, наблюдениями и мечтами. Он крутит и путает, как умелый рассказчик, который, даже когда далеко отклоняется от дороги и буксует, знает, куда он ведет. «Меня никто не знает таким, каким я хотел бы, чтобы меня знали». Никто не знает, о чем я думаю. А действительно, хотел бы я, чтобы другие постоянно знали, о чем я думаю, как будто ко мне проводки подведены? Наверное, нет, ведь иногда подумаешь такое... Тут следует несколько примеров, как всегда схваченных с безошибочной наблюдательностью, и публика смеется, одновременно радуясь узнаванию ситуации и тому, что Гришковец все тот же. «Меня никто не знает, значит, я не «один из», я не часть человечества, человечество плюс один. Значит, я одинок». Он совсем не тот же.

Не знаю, что происходит в жизни самого Евгения Гришковца, со стороны кажется, что он удачлив, успешен и любим, но про его лирического героя этого не скажешь. Он явно несчастлив, напряжен и раздражен, он многое про себя понимает, но и многое хочет скрыть, отчего все становится еще заметнее.

Раньше в нем было удивительное радостное любопытство к жизни, теперь этого нет, и ко всему, что его окружает, герой Гришковца скорее подозрителен. Он и сам говорит: «Я не готов к счастью, я готов скорее к подвохам», -- но дело не в этом. А в том, что он все больше стал с удовлетворением отмечать, что и у других дела не так уж хороши: бывшие одноклассники постарели, любимчик учителей стал пузатым продавцом пылесосов, да и девочку, в которую он школьником был влюблен, время не пощадило. «Как безжалостно ими распорядилась судьба», -- удовлетворенно размышляет рассказчик, которому кажется, что он все-таки выглядит получше. Но уже ясно, что особенно безжалостна судьба оказалась к самому лирическому герою. Идентифицировать себя с ним, как когда-то, уже не хочется.

Раньше такой открытый, что казалось, мы узнаем в лицо его друзей, любимых, родителей, учителей, лирический герой Гришковца теперь стал строить вокруг себя заборы, заменяя лица родных какими-то безликими «менеджерами», которые тоже плачут, поскольку у них нет надежды на карьерный рост. А в рассказах о том, кто где страдает, возникает будто взятая из бульварного романа история о едущем на заднем сиденье дорогой машины седоватом человеке в безупречном костюме со сбитым галстуком, только что узнавшем, что его не любит молодая любовница. А в это время в доме его жена одиноко пьет коньяк и думает о том, что когда они были молодые, жили на съемной квартире и дети еще не разъехались, они были счастливее.

И есть только одна щель, через которую мы можем увидеть прежнего героя Гришковца, -- пронзительные и сияющие истории о детстве («Тот я, о котором я скучаю каждый день, та мама и та родина»), что напоминают о том, как он был счастлив когда-то. Речка, залитая солнцем, и ощущение, что ныряешь и вертишься волчком под водой, как никто, и крики: «Мам, смотри, как я могу!» и мамино: «Посмотри, у тебя уже губы синие, вылезай!», и дрожь под нагретым полотенцем, и помидорка с посоленным хлебом, и та самая почти материальная «субстанция счастья», которую мало кто умеет передать так ощутимо, как Гришковец. Здесь главные слова: «я, маленький и счастливый», «тот я, которого все любят».

Нестерпимое и неутолимое желание быть счастливым в «+1» уступает только одному отчаянному в своей неисполнимости желанию: быть любимым, причем не кем-нибудь, а всеми, пусть даже не очень сильно. Любимым родиной, для чего надо сделать «что-то очень внятное», например высадиться на Марсе, чтобы об этом объявили во всех новостях мира, и уже в серебряном космонавтском костюме помахать флажком и прокричать: «Мам, смотри, как я могу!». Или надо стать полярником, чтобы потеряться во льдах и, замерзая в летчицкой куртке, знать, что тебя ищут и даже австралиец по утрам спрашивает соседа: «Не знаешь, нашли того русского?» И вот это эгоцентрическое требование всеобщей любви сквозь все отвлекающие маневры нового спектакля, его отступления и кружения кажется таким пронзительным и искренним, что делается даже страшно. Любви достаточно не бывает, но чтобы настолько... Да и сам он любит ли кого-нибудь?

В финале, когда под «Аллилуйю» Леонарда Коэна заколосился Рай, зажглись звезды над Марсом, посыпался снег над полярными льдами, открылось второе окно в «квартире», а за ним, как страницы глянцевого журнала, полного нынешних и прежних знаменитостей, замелькали лица всех тех, кто должен заметить и полюбить героя «+1». Кажется, лиц тех незнаменитых людей, кто уже знает и любит Евгения Гришковца, там не было.



Источник: "Время новостей",06.05.2009,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.