Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

25.12.2008 | Театр

Дело в супе

Польский классик Кристиан Люпа показал «Заратустру»

На третьи Мейерхольдовские чтения, представляющие «всемирно известных режиссеров, находящихся на пике творческой жизни», пригласили классика, а также авангардиста польского театра Кристиана Люпу. В Центре им. Мейерхольда дважды был показан его четырехчасовой спектакль «Заратустра». Как и в «Чайке», поставленной в прошлом сезоне в Александринке, Люпа здесь почти напрямую общается с космосом. Правда, уже не с Мировой Душой, но с бездной, в которую старательно вглядывается.

Если стойко переждать первые две части, то к третьей получается даже разобрать ее ответ.

«Так говорил Заратустра» не самый очевидный материал для театральной постановки. Это вообще не самый очевидный материал. Отчаянная поэзия и гневные пророчества книги надежно переплавлены в коллекцию отменных афоризмов; едва начав цитировать, остановиться невозможно, поток слов затягивает в воронку. Спектакль тоже рождается из воронки, образовавшейся посередине зрительного зала. Большинство зрителей уже расселись, но некоторые все еще ищут себе место, толкаясь в проходах. Неожиданный крик молодого человека выталкивает их на сцену -- в свитерах, с сумками на плечах, кто-то держит бутылку воды, они обступают его, переглядываясь и тихонько переговариваясь, пытаясь понять, что же случилось. «Человек -- это мост, -- кричит тот, -- в человеке важно то, что он мост, а не цель». И тычет пальцем в темноту сцены. Все задирают головы -- наверху в полосатом трико медленно двигается канатоходец. Медленно двигается вперед и спектакль.

Зрители оказываются переодетыми актерами, изображающими толпу, в которую, как в песок, уходят любые истины Заратустры.

Первая часть -- а Люпа фактически сделал трилогию с тремя Заратустрами (их играют Себастьян Павляк, Збигнев В. Калета и Кшиштоф Глобиш) -- долгая и довольно однообразная, как пейзаж в окне поезда, зарисовка на тему непонятого поэта. Поэт много, эмоционально и крайне убедительно говорит (перевод идет бегущей строкой над сценой), но сказанное им никто (в том числе и зрители в зале) не в состоянии ни понять, ни запомнить, ни пересказать. В центр сцены выезжает кровать, лежа на которой, прижавшись друг другу, Заратустру слушают двое юношей -- в программке поясняется: Иоанн и Матфей. Изредка они встревают в разговор и отпускают пару броских реплик, но совершенно не портят общее впечатление от происходящего, как от насыщенного, хотя и скучноватого доклада.

Во второй части действие сгущается. У повзрослевшего и несколько загрубевшего Заратустры появляются собеседники. Он переходит от одного к другому, словно от одной инсталляции в музее к другой; Люпа -- большой мастер эффектных мизансцен. Убийца Бога, например, -- обмотанный бинтами инвалид, прикованный к грязной лежанке, а Осел -- обнаженный молодой человек с колокольчиком. Покачивая в такт головой, он выбегает в зал и добродушно веселит публику. Но главная изобретенная Люпой картинка -- это, конечно, сгорбленный последний Папа Римский, сидящий у изголовья то ли кровати, то ли аквариума, где находится человекообразное существо, облепленное пиявками. У Папы, соединенного с существом трубками, дрожат руки и слегка затуманен мирскими годами взор, но он находит силы для благословления остающихся на земле -- и делает это точной копией жеста Иоанна Павла II.

Впрочем, настоящий театр начинается только после второго антракта; третья часть кажется совершенно самостоятельным спектаклем, а первые две -- посланными режиссером испытаниями, которые надо пройти, чтобы заслужить финал.

В основе уже не текст Ницше, а биографическая пьеса о его жизни Айнара Шлеефа. Правда, особенных биографических подробностей здесь нет, важна скорее общая расстановка сил -- стареющая любящая мать (Ивона Бельска), озлобленная на мир нервная сестра (Малгожата Хаевска-Кшиштофик), неуклюжий, неразговорчивый, больной Фриц, взрастивший в себе Заратустру. Семья готовится к приему гостей -- сестра с матерью моют Фрица, накрывают на стол, вяло переругиваются, и этот осязаемый быт постепенно, как ржавчиной, разъедается мрачными откровениями о человеческой природе. И вот уже Фриц, одетый в тот же костюм, в котором он должен был ужинать с гостями, попадает в приют для бездомных на раздачу еды, где среди пьяных проституток и сумасшедших его настигает, возможно, важнейшая истина: горячий суп растекается внутри человека. Все дело в супе. А вовсе не в Боге. Или удаляющемуся Фрицу-Заратустре с нетвердо держащейся на ногах девицей Люпа оставляет кое-какую надежду, или все-таки дело в них обоих?



Источник: "Время новостей" № 239, 24.12.2008,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.