Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

21.11.2008 | Театр

Спектакль как транслятор,…

...приключение и память. Документальный театр на московских фестивалях

   

Про то, что феномен «документального театра» существует, что он год от года набирает силу во всем мире и даже становится моден, мы уже знаем: в Москве несколько лет работает Театр.doc, и сделанных на документальном материале постановок о бомжах, менеджерах, гостарбайтерах и имиджмейкерах мы уже повидали немало. В некоторой степени Театр.doc занимался расширением нашего опыта: зрители чаще всего узнавали что-то новое о людях, с которыми у них не было шансов поговорить вне сцены. И оказывалось, что такой реальности, препарированной и обобщенной театром, мы верим больше, чем тем же бомжам и имиджмейкерам, глядящим на нас с экранов телевизоров.

Иностранный документальный театр к нам пока почти не приезжал, разве что Алвис Херманис весной привозил из Риги свои «Латышские истории» -- серию бескомпромиссно строгих актерских монологов, транслирующих через себя жизнь современников: пенсионера, солдата, водителя. Впрочем, там никакого значения профессия персонажа не имела, мы видели просто людей -- одиноких, не очень счастливых, но надеющихся на лучшее, винящих в своих бедах других и берущих ответственность на себя -- в общем, обыкновенных и разных.

А этой осенью московские фестивали вдруг повезли нам «документалистов» одного за другим, и мы обнаружили, что театр этого типа удивительно разнообразен.

Сначала на фестиваль «Сезон Станиславского» к нам приехал театр из Ирана. Амир Реза Кухестани поставил пьесу «Квартет: путешествие на север», основываясь на материалах о преступлениях, собранных документалисткой Махин Садри (она же выходит в спектакле как одна из актрис -- частая история для документального театра). Этот спектакль -- четыре монолога, соединенных в пары. Один сюжет касается немолодого мужчины, необъяснимо убившего трех членов своей семьи. Говорят попеременно он и его брат, случайно выживший после удара ножом, но не держащий зла на старшего брата, и эти два монолога -- буквальная запись интервью с преступником и жертвой. Зрительный зал квадратом располагается вокруг сцены, и артисты сидят за столами перед четырьмя секторами публики. А над головой у каждого экран, на котором мы видим по очереди крупные планы других актеров. Никто не вскакивает, не жестикулирует, это похоже на допрос. Вторая история уже собирательная -- о девушке, почти случайно убившей любовника, и ее речь перемежается рассказами ее бывшей подруги, сестры убитого парня.

Прием трансляции через актера реальной жизни, находящейся на некоем экзистенциальном пороге, весьма близок к тому, что использует у нас Театр.doc, хотя, конечно, тут он строже и «богаче» того, что можно увидеть в подвале на Пушкинской. Неудивительно: иранский спектакль сделан в копродукции с несколькими крупнейшими европейскими фестивалями, захотевшими показать зрителям закрытую жизнь другого общества. И для нас тоже в иранском «Квартете» главным оказывается не столько драматизм человеческих судеб, сколько знакомство через них с неведомой прежде цивилизацией, которая не так далека от нашей, как мы думали. Девушки, замотанные в традиционные платки, так же как и наши, носят джинсы, украдкой курят на работе, ездят на рок-концерты и пытаются вытащить своих парней из наркозависимости.

После «Сезона Станиславского» еще два документальных спектакля привез в Москву фестиваль NET, и они оказались совсем далеки от нашего зрительского опыта. Первый из них -- Call Cutta in a box -- принадлежит знаменитому немецко-швейцарскому театру "Римини Протоколл" с коллективной режиссурой Штефана Кэги, Даниэля Ветцеля и Хельгард Хауг. Как-то на NET Кэги уже приезжал и рассказывал о подобном международном телефонном проекте, суть которого была в том, что сотрудник калькуттского call-центра по телефону чудесным образом «вел» зрителя по его собственному городу, рассказывая о мельчайших деталях, которые тот встречал на пути. Из-за этого мир начинал казаться очень маленьким, а связи между людьми -- куда более короткими, чем прежде. В московском проекте одиночного зрителя вводили в номер гостиницы «Ирбис» на далекой станции метро «Владыкино» и оставляли наедине с телефоном. Вот тут его и настигал звонок из Калькутты, и начиналось забавное сорокаминутное общение -- сначала только по телефону, а потом и глаза в глаза с компьютерной видеотрансляцией по скайпу («спектакль» этот, понятное дело, был рассчитан только на говорящих по-английски).

Это был уже другой тип театра -- «театр как личное приключение», далекое как от традиционной сцены, так и от того, что называют хеппенингом.

Было здесь, конечно, немало заботливо придуманных режиссерами фокусов: калькуттская собеседница хлопотала о моем удобстве -- предлагала сесть в кресло, спрашивала, хочу ли я чаю (и электрочайник на столике тут же сам собой включался), уверяла, что темновато (и немедленно зажигалась настольная лампа у компьютера и включался кондиционер), а потом рассказывала, что работает вон на том верхнем этаже в офисе, фотография которого висит у меня над зеркалом. Девушка была совсем молоденькой, болтала о том, что любит кино, пела мне песенку на бенгальском, хвастала, что умеет говорить «добрый день», «как дела» и «до свидания», и уверяла, что какая-то индийская знаменитость ужасно похожа на Путина. Потом мы с ней рисовали друг друга по воображению, и совсем мило все стало, когда, появившись на экране, она оказалась кругленькой хохотушкой в очках, которая стала «водить» меня по своему офису, знакомить с друзьями (они махали руками и показывали язык), горделиво демонстрировать приколотый к сари цветок в полосках русского флага и предлагать немедленно начать переписываться. Во всем этом, разумеется, для опытного интернет-пользователя не было ничего невероятного, но невозможно было не откликнуться на спонтанное доброжелательное любопытство и веселый интерес к совершенно чужому человеку, находящемуся к тому же так далеко.

Другой спектакль оказался для зрителей опытом куда более существенным. Приехавший из Франции режиссер Дидье Руис показал в Москве представление «Я думаю о вас. Эпизод 20-й» с подзаголовком «Документальный опыт воспоминания». Вот уже десять лет Руис ездит по Франции и в разных городах встречается с 70--80-летними стариками, слушает их воспоминания, а потом несколько раз выводит их самих на сцену, где они рассказывают публике о себе. Двадцатый и, возможно, последний такой спектакль Руис сделал с москвичами, и истории их жизней, соединившись вместе, стали пронзительной частной историей страны, полной трагизма и почему-то надежды.

Десять немолодых женщин и два мужчины выходят на сцену и садятся рядком на стулья. Каждый из них говорит, как его зовут, а потом один вдруг начинает напевать «баю-баюшки-баю», другая «спи, дитя мое, усни». И почему-то становится ясно, что это те песни, которые им пела в детстве мама. Они по очереди вспоминают что-то о запахах, которые врезались в память в детстве и могут вдруг нахлынуть сейчас: листья смородины на даче после второго класса, мамин пузырек «Красной Москвы» на белой атласной подушечке, запах старой папиной машины на стройке в Средней Азии, дух свекольной ботвы, которую убирали на Дальнем Востоке пленные японцы. По всем прошелся 37-й год: «Отец просидел недолго, а вернулся стариком, еле волочащим ноги», «отца расстреляли в пять минут, но мы узнали об этом не скоро, хотя мама говорила, что она почувствовала, когда это случилось», «мама зашла со мной в двери детского дома и оставила, больше я ее не видела». У них, родившихся в 20--30-х, идет как рефрен: "больше я его не видела." «Папа-врач ушел на фронт в первые дни войны, хотя был на восемь лет старше призывного возраста, и больше я его не видела». К этому вспоминается ужас, когда сын-военный сказал, что подал рапорт на перевод в Афганистан, и годы тайной дрожи, а потом бесконечные слезы, когда объявили о выводе войск.

Одни из них говорят легко и живо, другие -- смущенно и скованно. Рассказывают о детских страхах: о банде «Черная кошка», о мышах, об ужасе, что повторится война, слухах о еврейских погромах в начале 50-х и об отравленной воде. Потом о первой любви: мальчике, ради которого порвала новое платьице в детском саду, о золотоволосой попутчице, которую ребенком встретил в поезде, о пареньке на танцах, учившемся в летной школе, из-за которого поступила в авиационный институт, а после первого курса ушла на фронт. О старшекурснике, протянувшем в библиотеке записку с объяснением в любви, будто список книг, которые нужно подобрать: «И вот теперь мы с ним готовимся к золотой свадьбе».

Каждый из них называет полные имена своих родителей. Каждый протягивает нам маленький предмет как символ памяти: духи мамы, папину записную книжку, лорнет деда, тетрадку маминых стихов. И в этот момент 12 человек перед нами не бабушки-дедушки, а дети, остро ощущающие любовь к своим родителям и связь с ними.

А мы, глядя на этих стариков, вспоминаем своих пожилых родителей, их собственные рассказы о детстве и юности в то же страшное время, где были те же потери, любовь, война. За это воспоминание и новое узнавание своих родных -- спасибо. Услышать эту частную историю так полно, в таком многоголосом и одновременно стройном оркестровом звучании мы, конечно, не смогли бы без театра Дидье Руиса -- человека, который умеет слушать, понимать чужую жизнь и восхищаться ею.



Источник: "Время новостей",20.11.2008,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.