Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

12.11.2008 | Театр

Сказка, рассказанная папой

Закончился детский театральный фестиваль «Большая перемена»

Этой осенью от обилия фестивалей любителям театра впору прийти в отчаяние: «Большая перемена» наложилась на «Сезон Станиславского» который, не успев закончиться, переходит в фестиваль NET. Везут много нового, незнакомого, а потому из обилия предложений каждый выбирает только то, что кажется заведомо интересным: театр, режиссера, парадоксальный поворот сюжета. Вот, говорят, из детских очень хорош был специально сделанный для «Большой перемены» новый спектакль АХЕ «Конструктор из фантиков» -- верю, запомню и в другой раз обязательно посмотрю. Еще хвалили чудесный эстонский кукольный «Чух-чух», рассчитанный на самых маленьких зрителей-горшечников. Про минусинский театр «Желтое окошко» тоже знаю, он уже привозил в Москву своих обаятельных «Рыцарей и принцесс», где с помощью доски и мела герои устраивали спектакль-приключение, решающий животрепещущую проблему: кто главнее -- мальчишки или девчонки?

Я для себя выбрала две постановки. Первую, «Папа всегда прав», играл болгарский семейный театр «Кредо» -- Нина Димитрова и Васил Василев-Зуек, больше десяти лет назад привозившие в Москву изумительную «Шинель», которую невозможно забыть.

Тогда они представляли Гоголя словно два клоуна или дети, пересказывающие любимую сказку своими словами, с отступлениями, комментариями, досочинениями и живыми картинами, потому что "так лучше". В этот раз они взяли андерсеновскую сказку «Уж что муженек сделает, то и ладно» и рассказали ее гораздо менее прихотливо, впрямую, но тоже обаятельно. Нина и Васил, развернув на сцене белый синтепоновый ковер, мастеря на ходу из кусочков того же материала избушку, повозку, лошадь и корзину, укутанные в толстые мягкие шубы, вдвоем разыгрывали добрейший зимний сюжет. Получалась история о своего рода старосветских помещиках, лукавых любящих старичках, называющих друг друга «папуля» и «мамуля», где папуля с огромными усами из того же синтепона все время требует: «Мамуля, дай поцелуйчик!», а толстушка мамуля жмурится и говорит: «Папуля, ты всегда знаешь, как сделать мне удовольствие!» Особенно трогательно было в финале, когда, закончив сюжет, актеры выходили к зрителям и говорили, что сказка эта, как некоторые люди, с годами кажется им все лучше, и что вам, мол, наверняка это понятно, потому, что вы-то знаете, что... И тут зал, полный детей, завопил, как подученный: «Папа всегда прав!» Думаю, что немногочисленные папы прослезились.

Второй увиденный мною на «Большой перемене» спектакль -- «Красная Шапочка» Жоэля Помра, поставленная им во французском театре Compagnie Louis Brouillard, -- завершал фестиваль. Помра -- драматург и режиссер, заторможенные и мрачноватые спектакли которого в Москве уже показывали не раз (его постановка «Этот ребенок» идет в театре «Практика»), -- пересказал историю Красной Шапочки так, как это мог бы сделать современный папа, укладывающий спать ребенка. Как будто дочка просит: «Расскажи сказку про меня», и известный всем сюжет по ходу обрастает многочисленными комментариями, а потом становится ужасно страшным, и даже с благополучным финалом его морок не рассеивается, навевая потом пугающие сны.

На пустой и сумрачной сцене, как это всегда бывает у Помра, актеров совсем немного: девочка, молодая мама да рассказчик, похожий на того самого папу, сочиняющего сказку. Девочка с мамой говорят мало, они будто картинки, проявляющиеся в воображении ребенка, пока он слушает. Вот звучит рассказ про маму, у которой никогда нет времени, и молодая женщина с распущенными волосами быстро-быстро семенит на пальчиках, как балерина, а в фонограмме в это время звучит дробный стук каблучков. Вот речь идет про совсем старенькую, больную и усталую бабушку, которая живет далеко, и у мамы нет времени часто ее навещать. Девочка надевает очки и темную кофточку, становясь маленькой, сморщенной и тихой старушкой. Девочка любит бывать у бабушки, любит расспрашивать, какой была мама, когда была маленькой... Но мама так далеко не отпускает ее одну -- девочка маленькая, а в лесу опасно. И, изображая страшного зверя, мама становится на четвереньки, машет длинными волосами, как гривой, и рычит. Чтобы дочка не очень надоедала ей просьбами, мама обещает, что отпустит девочку к бабушке, как только ей удастся самой приготовить в подарок пирог или на худой конец запеканку. И когда однажды запеканка все-таки удается (хоть и жидковатая), честной маме приходится обещание выполнять.

Все, что каждый день окружает современных замотанных родителей и их впечатлительных детей -- старики, на которых нет времени, пристающие дети, грязная кухня, страшные чудовища, живущие совсем близко, восхитительное прошлое, когда бабушка была красивой, как мама, а мама совсем маленькой, -- есть в сказке Помра. Каждый, кто когда-нибудь сочинял по просьбе ребенка сказку на ночь, знает, как он требовательно все время следит, чтобы сюжет в самых неожиданных поворотах соединял его сегодняшнюю жизнь с фантазией, принцесс -- с несъеденной манной кашей, а волшебников -- с чудесным образом выздоровевшей и помолодевшей бабушкой.

Помра ставит спектакль не для пугливых детей, не для того, кто в самый страшный момент скорее кричит: «Не пиф, не паф!», а для тех, кто в сладком ужасе накрывается одеялом с головой и просит: «Дальше!» На совсем темной сцене в мутном пятне света блуждает маленькая и очень испуганная девочка с запеканкой в руке, и когда к ней из мрака выходит темный абрис волка с едва различимой мордой, это действительно страшно. Волк говорит низким мужским хриплым голосом, напоминая о том, что история Красной Шапочки -- это еще и сюжет о потере невинности (особенно это вспомнится в сцене, когда волк, высунув из одеяла морду, будет властно требовать: подойди, сядь ко мне ближе, залезь под одеяло, а крошка станет в страхе отступать). Но самое ужасное, конечно, происходит в темноте. Слабенькая от старости бабушка, едва встав с кровати, чтобы открыть внучке (которая почему-то теперь не достает до веревки и говорит хриплым басом), остановится перед волком и глянет на него подслеповато -- вот тут погаснет свет и раздастся долгий чудовищный рык. Что там происходит в темноте в фантазии замерших детей, не берусь и догадываться, поджилки затрясутся у всех, а рассказчик потом буднично скажет, что волк, мол, съел бабушку -- печально, но факт. И в финале он с той же невозмутимой интонацией расскажет, как встретился наевшемуся волку мужик, который захотел посмотреть, что у того в толстом животе, а оттуда вышли бабушка с внучкой -- их, слава богу, волк еще не успел переварить.

И на прощание мы увидим живую картинку, где выросшая девочка, такая же высокая и длинноволосая, какой прежде была ее мама, приходит к своей состарившейся маленькой маме, которая живет близко, и поэтому ее очень удобно часто навещать. И почему-то это будет выглядеть очень грустно.



Источник: "Время новостей", 11.11.2008 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.