Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

13.10.2008 | Театр

Дон Жуан подавился за ужином

«Балтийский дом» открылся спектаклем Гжегожа Яжины «Джованни»

Восемнадцатый международный театральный фестиваль «Балтийский дом» открылся спектаклем Гжегожа Яжины, и все те, кто числит себя ценителями театра, ринулись его смотреть. Опять, как это бывает в случае особенных гастрольных редкостей, в Питер двинулись толпы московских театралов, включая студентов, променявших премьеры московского фестиваля «Территория» на спектакль одной из главных звезд нового европейского театра, которую привозили в столицу лишь раз и неизвестно, привезут ли еще. Организаторы «Балтдома» все рассчитали умно: через 12 дней фестиваль закроется премьерой еще одной европейской звезды -- бельгийца Люка Персеваля, который приезжает сюда уже в третий раз, а в Москве еще не бывал, и снова двери театра будут осаждать московско-питерские театралы. Ну а удержать интерес зрителей между хедлайнерами не составит труда, если в программе есть еще гастроли звезды не меньшего масштаба -- латыша Алвиса Херманиса с «Соней», есть насмешливый таллинский спектакль про демографию «Горячие эстонские парни», что объехал огромное множество фестивалей, и беспроигрышное ностальгическое рижское шоу Галины Полищук «Керри. Ретроспекция» по мюзиклу Раймонда Паулса, к тому же с самим Паулсом за роялем. Но начали с поляков.

Гжегож Яжина уже десять лет руководит одним из самых знаменитых польских театров -- варшавским «Розмайтощи», который теперь называется «ТР Варшава», видимо, по имени большого городского проекта «Территория Варшава», запущенного молодым худруком пять лет назад.

Яжина любит перемену имен, он и сам когда-то под каждым новым своим спектаклем подписывался по-новому -- в программке на месте режиссера писал то явно женскую фамилию, а то и вовсе какие-то непонятные буквы.

Теперь вроде бы эти игры позади, сорокалетний Яжина считается знаменитостью, имеет множество престижных наград и в своем театре стал уже не только худруком, но и генеральным директором. И спектакль, который он привез в Питер, «Джованни», лихо соединяющий пьесу Мольера с оперой Моцарта, -- это мастерский спектакль. Может быть, не самая большая удача мастера, но хотелось бы, чтобы полуудач такого класса в нашем театре было побольше.

Действие «Джованни» Яжина задвинул в глубь гигантской сцены «Балтдома», видимо, для того, чтобы зрители не поняли, действительно так хорошо поют оперными голосами артисты его театра или это фонограмма (обман удался, споры после спектакля шли долго). И эту далекую, вытянутую в ширину сцену, закрыли ездящей туда-сюда и открывающей в ней разные фрагменты-кадры черной ширмой-стеной.

Яжина поставил спектакль эпохи гламура и светских вечеринок, спектакль сверкающий, многоязыкий и холодноватый. В нем нет настоящей радости, но нет и катастрофы с отрезвлением и раскаянием.

Джованни и его приятель-слуга Лепорелло -- циничные гуляки, пресыщенные и равнодушные клубные завсегдатаи, для них победы над женщинами соединены с преступлением, но ни то ни другое уже не дает адреналина.

В первой сцене Джованни (Анджей Хира) входит в дом донны Анны, надев на голову чулок грабителя, и после соблазнения (причем Анна, предстающая в одном лишь нижнем белье, соблазняет гостя сама), страшно убивает заставшего их отца героини, лупя его головой о стену. Томная красотка Анна (Данута Стенка) оказывается ничуть не лучше преступника: в финале она будет рассказывать об этой истории дону Оттавио, распаляя в нем не гнев, а чувственность, и явно мечтая повторить опыт.

Дальше спектакль переносится в декорации театрального фойе. Именно сюда приходит брошенная донна Эльвира (Мая Осташевская), стремясь вернуть убежавшего мужа; тут бритоголовый Лепорелло (Сезарий Косиньски) прикрывает от ее упреков улизнувшего приятеля глумливыми россказнями о том, что не она первая, не она последняя. И здесь же на фоне этих разговоров впервые приглушенно слышится из-за дверей мощная и трагическая моцартовская увертюра.

Дальше пойдут вечеринки разного калибра. Будет, например, плебейская свадьба простецкого парня Мазетто с дурочкой-блондинкой Церлиной, тамада-затейник станет почему-то вести стол по-русски, и гостям будет лестно, что сам дон Джованни пригласил всю компанию на икру с водкой. Будет гламурная пати со струнным квартетом, играющим Моцарта, и представлением из полуголых девушек в огромных кудрявых париках, а Джованни, надев сверкающую зеркальную маску-шлем, и Лепорелло в черной маске будут петь по-итальянски арии из «Дон Жуана». Будут и другие.

Опера Моцарта следует за Джованни с Лепорелло повсюду: ее поют на вечеринках, наигрывают одним пальцем на клавесине от нечего делать, музыканты исполняют ее за ужином, дома включают трескучую виниловую пластинку, с которой звучит все та же музыка.

Но то, что происходит с самим вялым и бесстрастным героем, находится в постоянном контрапункте к музыке, полной страсти и драматизма. И самое наглядное в этом противопоставлении -- история с Командором (Ремигиуш Лукомски). Тут нет грозного ожившего памятника, как и вообще нет ничего сверхъестественного. Валяющийся в соседней комнате труп убитого Командора Джованни, чтобы пощекотать нервы, сам усаживает с собой за ужин, а потом сам с ним разыгрывает тот знаменитый мольеровский спор, который в пьесе простодушный честняга-слуга ведет со своим хозяином. Вот только здесь в устах Джованни восторженный монолог слуги, восхваляющий совершенство человека и то, как здорово в нем работают все органы, превращается в бесстрастный перечень патологоанатома.

И когда герой, с набитым ртом издевательски болтающий за себя и за мертвеца, вдруг подавится куском и после недолгих судорог откинется на диване под звучащую из проигрывателя торжественно-фатальную музыку финала «Дон Жуана», никто его смерти не заметит.

В дом будут прибывать гости, загалдят вокруг фуршетного стола, и никто даже не обратит внимания, как встанет труп Командора и будет с опозданием петь про ужин, раскаяние и про «пожми мне руку». Правосудие свершилось бессмысленно и незаметно. Вечеринка продолжается.



Источник: "Время новостей" № 188, 10.10.2008,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.