Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

05.02.2008 | Театр

Сеанс общего счастья

Четыре бенефицианта и шестнадцать зрителей сыграли Шекспира, Пушкина и Островского

Спектакль Арсения Эпельбаума Optimus mundus номинирован на «Золотую маску» в разделе «Новация» как один из лучших спектаклей прошлого сезона. Но неважно, когда его сыграли в первый раз, на деле это, конечно, спектакль середины сезона текущего, когда его принял под крыло театр Васильева, разрешив под грифом «Лаборатория Дмитрия Крымова» играть в студии на Поварской.

И Optimus mundus стал одной из главных радостей нынешнего, пока не слишком богатого удачами театрального года. Спектаклем, на который надо немедленно идти всем, особенно тем, у кого плохое настроение, кто впал в пессимизм или скверно себя чувствует. И тем более тем, кто терпеть не может театр, потому что там «ты должен сидеть как дурак в зале и смотреть, как на сцене взрослые люди кривляются и орут». Только жаль, что посмотреть Optimus mundus зараз могут только шестнадцать человек.

В веселой и дуракавалятельной, как принято в «Лаборатории Крымова», программке спектакля написано так: «Постановка и режиссура, и сценография, и художник по костюмам, и автор сценария, и звукорежиссер, и бутафор, и швея, и уборка на сцене, и актеров покормить, и смотри у нас, если что на место не положишь, голову отвернем -- Арсений Эпельбаум (который Сеня из Крымовской лаборатории)». Не знаю, многие ли слышали о Сене, но сочиненные им видео и теневые эпизоды к спектаклям «Донкий Хот» и «Корова» помнят наверняка многие. А еще больше народу знает фамилию Эпельбаум, потому что Сеня, как можно догадаться, сын театра «Тень» -- то есть главных московских придумщиков и мистификаторов Ильи Эпельбаума и Майи Краснопольской. А спектакль его -- прямой наследник и «Тени», и «Лаборатории Крымова», но не по части идей (видно, что и собственные фантазии режиссера так распирают, что деваться некуда), а по части свободы от всяких дурацких правил и условностей.

В темном фойе театра четыре молодых «крымовских» актера -- Наталья Горчакова, Максим Маминов, Сергей Мелконян и Анна Синякина, держа зажженные свечки в руках, встречают 16 пришедших на спектакль зрителей; каждый выбирает себе четверку и по узкой винтовой лестнице ведет высоко наверх, по ходу объясняя, что сегодня у него бенефис, а «остальные ребята -- так, подыгрывают», и радуется, что ему досталась самая лучшая публика. Наверху в закутке надо оставить сумки и обувь, всем выдают мягкие тапочки и узкими коридорами между белых драпировок ведут на место первого спектакля. У нас это был «Ромео и Джульетта».

«Бенефициант» Максим усаживал четверку на скамейку и укутывал ее в белое, пока напротив со своей четверкой то же самое делала Наташа: «Вы -- Монтекки, а вы -- Капулетти». Потом он раскачивал перед нашим носом доску, куда были приделаны кулаки, сжимающие мечи, -- «вы пока повраждуйте немного!» -- и торопливо убегал на исходную позицию. Это была хрестоматийная «сцена на балконе». Начиналась она невинно-лирически, а заканчивалась вполне апокалиптически, подразумевая всю трагедию Шекспира и многое другое: мертвый Ромео оставался висеть на вешалке с театральными костюмами (которая до того заменяла густой сад), а Джульетта бросалась к нему прямо на балконе, который отделялся от постройки на колоннах-ходулях, будто каменных ногах Командора. (О Командоре -- позже.) Оживший Максим быстро рассупонивал своих лучших зрителей и вскачь по коридорам несся с ними на следующую сцену -- «Евгения Онегина», где терзания Ленского и Татьяны, пишущей письмо, были упакованы в невероятно плотно закрученный дуэт (в программке написано: «Коллаж музыкальной сцены из «Евгения Онегина» создан нашим учителем музыки Григорием Ауэрбахом за наше огромное спасибо»). Тут пели Максим и Аня, не жалея слез и повсюду рассыпая листы ненаписанных писем.

Но как только Татьяна скрывалась за дверью в поисках няни, Ленский хватал свою четверку и с придушенным воплем «Скорее, я на следующую сцену опаздываю!» летел к новой площадке, где успевал только показать на места вокруг круглого стола и тут же бросался просовывать руку в щель драпировки, отделявшей нас от соседней сцены. Оттуда доносились последние звуки «Каменного гостя»: «Я гибну, кончено!»...

...И немедленно со словами «Руку, друг!», преобразившись из Дон Гуана в Геннадия Несчастливцева, из-за драпировки выходил кудрявый Сергей и приводил с собой свою четверку зрителей. Сцена встречи актеров на пути из Керчи в Вологду скоро превращалась в пушкинского «Моцарта и Сальери», и герои, натянув самодельные парики с бумажными кудряшками, угощали зрителей газировкой. Мечтательный голубоглазый Моцарт-Максим виртуозно играл свой «Реквием», скрипя пальцами по мокрым стенкам бокалов, пока не вступал оркестр, а Сальери-Сергей стрелял черными глазами и иронически хмыкал.

Вихревой ритм спектакля с короткими остановками не давал зрителям опомниться, они открывали рот от изумления, хохотали, радовались, разгадывая лукавые головоломки с перекличками цитат, восхищались, как все лихо пригнано одно к другому. Их затопляло обаяние совсем молодых милых улыбчивых актеров, игравших на сверхблизком контакте, персонально с каждым, заглядывая в глаза, шепча в ухо, хватая за руку, чтобы тащить за собой.

Небольшая студия на пятом этаже с помощью множества перегородок превратилась в путаный лабиринт, и на программке иллюстрацией служил черновик режиссерского плана с карандашными подписями вроде «тапки тут» и стрелками, указывающими направление движения. В тихие моменты из-за рядов драпировок слышался топот, музыка и голоса других сцен, но это не мешало -- напротив, создавало какое-то удивительное ощущение, что театр повсюду, в театр превратился весь мир. Название спектакля Optimus mundus («Лучший из миров») именно об этом и говорило.

Под радостные подбадривания «Пойдемте скорее, там уже Наташка бутерброды приготовила» в середине спектакля публику отправляли на антракт -- в «буфет», где собрались все 16 человек и Наташа, прицепив бумажную наколку и намазав губы бантиком, изображала буфетчицу. Она вынимала бутерброды стопками, тараторя: «Ешьте, все свежее, мне мама приготовила, я тут близко живу, сама все равно столько не съем», -- и болтала о том, о чем всегда зрители судачат в антрактах, -- об актерах. Что вот, мол, Максим -- настоящий певец, он закончил факультет музтеатра в ГИТИСе, а теперь зачем-то учится в институте современного искусства. И Аня тоже певица -- Гнесинку закончила. А Сережа -- актер из ГИТИСа, и сама она актриса, закончила «Щуку», а теперь работает в Театре Станиславского и даже одну главную роль играет -- мальчика в детском спектакле, потому что кто ж молодой актрисе Джульетту даст?

После антракта группы менялись «бенефициантами». Максим передал нас Сергею: «Вы не думайте, он тоже очень хороший актер, даже лучше меня» -- и все опять понеслось.

В коридоре перед «Каменным гостем» Сергей, выбирая на вешалке плащ и шляпу, спрашивал у нас: «Как думаешь? Узнать меня нельзя?» -- и потом вся пушкинская трагедия, где Наташа играла Дону Анну, укладывалась в пять минут, а в финале мы слышали топот подбегающего со своей четверкой Командора. Сцену встречи графини Оливии с переодетой Виолой из шекспировской «Двенадцатой ночи» играла Аня, лежа на пианино, и Наташа с подрисованными усами. Но самой смешной была сцена из «Отелло»: сначала восьмерых зрителей Аня-Дездемона укладывала рядком на безразмерную кровать, пела колыбельную и подтыкала одеяло (в темноте зрители хихикали, что сейчас уснут). А потом на тряпочной стене появлялись грозные тени, Отелло-Сергей и Дездемона ложились на «кровать» по обе стороны зрителей и переговаривались, зажигая то с одной, то с другой стороны ночник, а потом ползли друг к другу через восемь пар ног, вызывая жуткий хохот.

На финал всех 16 зрителей наконец собрали вместе в как будто раздвинувшемся пространстве знакомого зала васильевской студии. Всех сажали на последние ряды, первые -- для видимости аншлага -- занимали античные бюсты. Актеры передавали своим зрителям пуки искусственных цветов, шепча: «На поклонах мне кинете, ладно?» А потом кланялись, ловили цветы и кидали их обратно, чтобы получить вновь, и сияли, и растроганно бормотали «Спасибо!» и «Сегодня полный зал!», а потом вдруг вновь начинали играть, конспективно прогоняя подряд все главные смерти из шекспировских трагедий. И это уже действительно был конец спектакля, тут на сцену выскочил веселый и такой же счастливый, как актеры и зрители, режиссер-художник-драматург, а потом зрители двинулись переобуваться, но завязывали шнурки о-очень медленно, потому что хотели, чтобы этот сеанс общего счастья длился подольше.



Источник: "Время новостей",04.02.2008 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.