Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

31.01.2008 | Театр

Помоечный Гамлет

Московские гастроли Коляда-театра начались с Шекспира

В Москве, на Другой сцене «Современника», начались гастроли Коляда-театра. Желающие попасть на «Гамлета»,  которым открылись гастроли, туго забили  небольшой зал, стояли у стен, долго аплодировали в конце. За последние годы театр Николая Коляды сумел найти в Москве своих зрителей:  тех, кого раздражает нищенская, помоечная эстетика знаменитого екатеринбургского подвала, просят больше не беспокоиться -  энтузиастических поклонников стало достаточно для того, чтобы билеты на недельные гастроли были раскуплены заранее. А в финале вместе с цветами московские зрители несут актерам шоколадки и какие-то мешочки с подарками, точно так же, как это делают в крошечном екатеринбургском подвале, по-домашнему украшенном вязаными ковриками.

Говорить о спектаклях Николая Коляды невозможно, не объяснив, кто такой он сам, это особенно необходимо, если его спектакли вызывают у вас протест, быть может, тогда вы сможете взглянуть на них иначе.

Известно, что Коляда – актер, режиссер, лауреат всевозможных премий, а в первую голову - весьма плодовитый и успешный драматург, чьи пьесы о нищих, несчастливых героях, одновременно сентиментально-слезные и полные комических ситуаций с прибаутками, много ставят и переводят на другие языки. Иногда его называют уральским Шекспиром, но на это, и вообще на кликушество вокруг Коляды, которого немало, не стоит обращать внимания. Дело в том, что сейчас Коляда – именно он сам, а не только его театр – это очень существенный культурный центр  Екатеринбурга, да и вообще России. Тринадцать лет он учит драматургов в театральном институте и некоторые из них уже стали знамениты. Он создал и руководит драматургическим конкурсом «Евразия», устраивает марафоны читок, любит-обожает  своих учеников, всюду о них рассказывает и выпускает книги их пьес. Восемь лет, как  он главный редактор толстого литературного журнала «Урал». Шесть лет назад Коляда создал первый и единственный частный театр в Екатеринбурге, открыл его в свой день рожденья, назвал своим именем, содержит на свои деньги, и сделал его самым живым и знаменитым театром города.  Именно в этом подвале на пол сотни мест проходит и международный драматургический конкурс, и веселые «новогодние колядки», и выставки. Здесь перед входом в театр стоит маленькая будка, куда можно засунуть голову и пообщаться со смешной куклой, которая подарит звезду из фольги, чтобы снились хорошие сны. Вокруг этого театра кипят бесконечные страсти, его отнимают и захватывают, а потом Коляда с труппой устраивают голодовку и театральные люди со всей страны подписывают письма в защиту подвала посреди Екатеринбурга.

Коляда настоящая артистическая личность – он буйный и страстный,  тут же бросается ненавидеть тех, кто сказал о нем или театре хоть одно неласковое слово, без устали восторгается друзьями театра и готов часами рассказывать про своих гениальных актеров. Два года назад, когда на «Золотую маску» не выдвинули его постановку «Ревизора», полууголовное действие которого плескалось в жидкой грязи, - Коляда в ответ посадил театр на жесткую диету, чтобы подкопить денег, и привез в Москву сразу шесть своих постановок. Нынешние гастроли его театра – ответ на то, что на «Маску» этого года не взяли его «Гамлета».

Коляда – это то, что имеют виду иностранцы, когда говорят о неуемной витальности русского искусства. Его режиссура такая же буйная и страстная, как и он сам – эти спектакли полны криков и слез, громкой, ритмичной музыки и диковатых массовых танцев, держащих в напряжении впечатлительных зрителей.

Лучший спектакль, который мне пришлось видеть у Коляды – «Ромео и Джульетта», привезенный когда-то на «Золотую маску». Там Москва впервые увидела главного актера «Коляда-театра» - Олега Ягодина в роли Ромео; он казался маленьким, худеньким мальчонкой рядом с дылдой Джульеттой, и оба они были совсем детьми – не слыша топота уличной свары, играли в фантики где-то на балконе, и выглядели беззащитными. С тех пор Ягодин сыграл во многих пьесах самого Коляды, был блатнягой-Хлестаковым, а теперь вышел в Гамлете.

«Гамлет» начинается с громкой музыки и общего танца: все герои размазывают круги черного и красного грима вокруг глаз, натягивают вязаные беретки-растаманки и крутятся, шлепая босыми ногами и высунув языки. Все - мужчины и женщины – в черных вытянутых трениках и коротких плюшевых юбках поверх, все в ошейниках с поводками. Не поймешь, что за чучела, прямо-таки помоечный кордебалет.

Действие этого «Гамлета» протекает буквально на помойке, где коренастый, изрисованный татуировками Клавдий с железным колючим ошейником-парфорсом вместо короны на голове, - местный царек. А гадкий, гугнявый народец с вечно высунутыми языками – его подданные. Тут мертвецов засыпают пустыми консервными банками и засохшими свиными голяшками с копытами, а для украшения ставят кучу дешевых репродукций Джоконд. Тут в роли Тени отца Гамлета выходит сам Коляда с белыми крылышками и меховым нимбом и то издевательски хнычет, то страшно орет. Тут толстуха в черном – Гертруда – носит как маску волосатую кабанью голову. Тут такая же чумазая как и все, юная Офелия, играет  с маленькой железной клеткой, в которой висит удавленником тряпичная кукла. И тут финальный поединок Гамлета с Лаэртом – это кружение двоих, схвативших друг друга за ошейники.

Все это противоречит любым представлениям о вкусе, впрочем, Коляда именно этого и хочет, -  оскорбить вкус зрителя, демонстрируя, к примеру, голого гогочущего Клавдия в ванне, хрюкающего и пукающего под восторженный визг придворных. На программке спектакля изображены уроды с Босховского «Корабля дураков», а кто-то из экзальтированных зрителей, уходя со спектакля, твердит: да-да, это про нас, это мы такие обезьяны на поводках!

Но все же ни помоечный стиль, ни обезьяньи танцы не дают пьесе, которую все знают наизусть, какого-то нового приращения смысла, нежданного поворота. Все об одном и об одном: да, все грязные, гадкие, все в ошейниках – это не новость, но что дальше? Сбить этот истошно кричащий спектакль с заведенного хода мог бы только сам Гамлет силой своей мысли, страсти или чем-то иным, что не укладывается в правила мусорного королевства. Но Олег Ягодин, хоть и впрямь хороший артист, не может выскочить из общего тона. Этот Гамлет, похожий на худого колючего подростка с нервным лицом, не только носит такую же юбку с трениками, как и все, и  так же разрисован татуировками, как Клавдий, он так же кричит, глумится и кривляется, как и все, только к концу становясь чуть тише. Но это уже не имеет значения.

Что произошло с помоечным Гамлетом, отчего он взбеленился, так и осталось неясным. Не из-за бродяги же с крылышками, который валял тут дурака? Но в финале, когда после всех криков и танцев с топотом, Гамлет срывает с себя все, включая ошейник, и на пустой сцене под льющейся водой остается лежать только его скрюченное голое тело с торчащим позвоночником… Как бы ни раздражало все предыдущее, его становится очень жалко. Коляда-драматург знает толк в резких перепадах.



Источник: "Время новостей", №12, 30.01.2008,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.