Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

22.01.2008 | Театр

Про пьяную компанию

На фестивале «Ивановых» сыграл Небольшой драматический театр из Петербурга

В театре Наций продолжается «ивановский» проект к 120-летию первой постановки «Иванова» в театре Корша, то есть в том самом здании, где теперь помещается театр Евгения Миронова. Умный проект, задуманный, чтобы  выявить и сопоставить сегодняшние самые интересные и разные размышления вокруг «гамлетовской» пьесы Чехова, в самом начале из-за каких-то проблем с пожарными службами лишился своего крупного козыря – постановки Димитра Гочева в берлинском «Фольксбюне». 

Таким образом, он начался с маленького питерского «Такого театра», в эти дни продолжился второй труппой из Санкт-Петербурга, которая даже называет себя «Небольшой драматический театр», а в скором будущем нам обещают привезти постановку «Иванова» из тульского театра кукол. Так скоро дойти и до мышей. Впрочем, никаких претензий – у нас давно уже живой театр предпочитает пространства поменьше.

«Небольшой драматический театр» кроме того, что невелик, еще, по-видимому, и очень беден: все его декорации – это ширмы и пара деревянных крылечек почему-то малахитового рисунка, да еще за маленьким парапетом подразумевается пруд – туда все плюхаются, щедро обдавая сцену брызгами, а выныривают иногда с воплем «поймал!» и бьющейся рыбой в руках. Такую декорацию уместно считать технической выгородкой, так что все, что есть в спектакле, сосредоточено в актерах.

Лев Эренбург, создатель и режиссер «Небольшого драматического театра» за те несколько лет, что его труппа существует, а сам он известен, как режиссер, показал себя, как последовательный «снижатель», бескомпромиссно снимающий пафос и давящий лирику самых знаменитых классических произведений разнообразным и отталкивающим физиологизмом. В его спектаклях слезы смешаны с соплями, кашель доходит до рвоты, а пот, экскременты естественны для некрасиво обнаженного тела, которого тут всегда много. Это принято связывать с первой профессией Эренбурга, и действительно, врач скорой помощи, который ежедневно сталкивается с телесностью в самом неприглядном ее виде, должен в протесте стать либо режиссером-украшателем, либо уж физиологистом, ненавидящим очищенную театральную красивость.

Эренбург всегда немного пересочиняет пьесу под себя, так и в этот раз он даже назвал ее «Ивановъ» и прибавил «по мотивам А. П Чехова», чтобы оправдать то, что он канонический текст сильно сократил, дописал и вообще пересказал своими словами.

История Иванова тут оказывается в рамке из сцен с двумя старыми евреями,  родителями Сары – парализованным, шамкающим отцом, талдычащим о возвращении корней, Стене плача и Синае и ухаживающей за ним матерью, поучающей его мудрыми банальностями вроде того, что «люди сами себя разделили на евреев и не евреев» и т.д. Эренбург на всякий случай рассказывает, что все это он нашел в чеховских вариантах, но ему мало кто верит.

«Ивановъ» по всем параметрам очень «эренбурговское» произведение. Для чеховской пьесы (в отличие, скажем, от «На дне», по которой у режиссера была знаменитая постановка) – это выглядит весьма шокирующее, не всегда оправданно, но в иные моменты остро и продуктивно. Тут сама пьеса, по Чехову начинающаяся с того, что пьяноватый Боркин ружьем испугал читающего Иванова, начинается у воды долгим купаньем героя. А потом из купальни на парапет томно вылезает совершенно голый Боркин в виде русалки – накинув на голову сеть, изображающую длинные волосы, и  для девичьего вида убрав член между ног, сплетенных в хвост. Боркин прижимает руку к плоской груди и кокетничает: «Пощупай-ка, как у меня сердце бьется…». Можно, конечно, увидеть здесь гомосексуальные намеки. А можно просто пьяное дуракаваляние.

И оказывается, что история – про это. Про компанию еще не старых друзей (все они парадоксальным образом оказываются примерно одного возраста) – Колю, Пашу, Матвея, Женю и Мишу, то есть про Иванова, Лебедева, графа Шабельского, доктора Львова и управляющего Боркина. Про вечно пьющих и постепенно спивающихся до поросячьего визга дружбанов, из которых лысоватый истерик Иванов (Константин Шелестун), пожалуй, самый адекватный.

Они, как в молодости, любят повалять дурака (и в этом с ними с давних пор заодно дурашливая оторва Сара - Ольга Альбанова), все любят поиграть в «ладошки», спеть хором романс или арию. Но вот с тем, что касается женщин, у алкашей полных швах. И как бедные дамы ни стараются, ни заваливают мужчин сами, ни садятся в буквальном смысле им на шею, ни хватают за причинные места, ни появляются перед ними совсем голые, угасших кавалеров не взбодрить. Их интересует только выпивка с разговорами. И дружеская компания.

Тут, как ни странно, действительно все мужчины дружат, все друг с другом на «ты»: Николаша, Миша, Женя, Пашулечка, Матюша. Даже с дураковатым Боркиным (Юрий Евдокимов). Даже с любящим скандалы и выяснения отношений доктором Львовым (Сергей Уманов). Дружба Иванова со Львовым оказывается и вовсе неожиданной: посреди спектакля у героя ни с того ни с сего начинается наркотическая ломка и Львов приходит его спасать (и сам ширяется заодно). А свой финальный монолог о том, как он сейчас выведет Иванова на чистую воду, багровый и совершенно остекленевший от пьянства доктор, заканчивает с блаженной улыбкой, без конца повторяя: «Коль, я просто приду и поздравлю, Коль…». 

Фирменный эренбурговский отталкивающий физиологизм в «Иванове» тоже соблюден: герои, чуть что лезущие в воду даже в одежде, беспрестанно ходят мокрые, скользят и падают на мокром полу, а у дам тут же делаются мокрые и грязные подолы. Шабельский (Вадим Сквирский), вынув бутылочку, припрятанную в собачьей будке, закусывает чем-то из собачьей миски, а после с отвращением выплевывает пережеванное назад. Боркин кашляет, разбрызгивая вокруг себя варенье, которое только что ел, а Львов собирает руками разлитое на пол варенье в баночку и ест оттуда. Потом по липкому полу противно чавкает вся обувь. Иванов после купанья расхаживает голышом, и при появлении жены прикрывает причинное место чайным стаканом. Лебедев (Кирилл Семин) ходит, засунув руку банку с рассолом, где крепко ухватил в кулак соленый огурец. Решительная Сашенька (Мария Семенова), когда видит, что Иванову не удается открыть бутылку, демонстрирует эффектнейший прием: засовывает бутыль в снятый чулок и бьет по ней каблуком, пробивая в стекле дырку и сцеживая через чулок вино в другую туфельку, чтоб кавалер выпил. На свадьбу упившийся вусмерть Шабельский приходит в белье Сары и все норовит снять штаны, чтобы наложить кучу на ковровую дорожку.

Физиологии много, даже с перебором, отчего спектакль не только тяжеловато смотреть, но и как-то затуманивается его смысл. И что вдруг повеселел, а потом застрелился ироничный очкарик Иванов – оттого ли, что на время прояснился у него рассудок и увидел он, что вокруг творится, или же наоборот, оттого, что разум его  окончательно отлетел в психоделические выси – не понять. Но пьют у нас много, правда, об этом и Чехов писал.



Источник: "Время новостей", N°5, 21 января 2008,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.