Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

27.12.2007 | Театр

В духе КСП

Адольф Шапиро поставил в театре Et cetera роман Рэя Бредбери

На мой взгляд «451 по Фаренгейту» ставить и вовсе не стоило, сейчас очень чувствуется, как устарел самый знаменитый у нас роман Бредбери. И не из-за реалий, как раз в этом американская антиутопия маккартистских времен, - с ее бесконечными отупляющими мыльными операми и реалити-шоу, заменяющими жизнь, с всеобщим бездумным послушанием и ксенофобией, - сегодня весьма актуальна. И не из-за пафоса –защита отдельной личности и культуры сегодня более чем уместны. Он  устарел самой интонацией, литературными ходами и некоторой наивностью, которая, вероятно выглядела совсем иначе и в 1953-м году, когда книга была написана, и в шестидесятых, когда она была переведена на русский. Сегодня вряд ли кого убедишь в том, что спасения стоит ждать от чтения книг или от непосредственной девушки, бегающей босиком и рвущей цветы.

Впрочем, что говорить: раз Адольф Шапиро решил сегодня поставить «451 по Фаренгейту», значит, находил роман современным. Да и пьеса, написанная режиссером, говорит о том, как он хотел, чтобы  сюжет, - герой которого, будто очнувшись от спячки, стал думать, читать и бороться с Системой, - рассказал о сегодняшней России.

В версии Шапиро глава пожарных, сжигающих книги, брандмейстер Битти (Виктор Вержбицкий), так и сыплет цитатами из русской литературы, а книги, которые находят у преступника, - это «Записки из подполья», «какой-то «Архипелаг», да «Преступление и наказание». Дамочки щебечут о гламуре, смотрят телешоу «Как стать миллиардером», пересказывая очередную мыльную оперу, выкладывают сюжет «Анны Карениной», и, к восторгу зала, верещат о своей любви к президенту: «Я как все голосовала только за него!», «Наш президент ясно выразился: все под контролем!». А когда преступник, поиски которого шли в режиме телевизионного реалити-шоу, - убит под прицелами телекамер, дикторский голос объявляет о продолжении программы: «После рекламы смотрите передачу «Доброе утро, страна!».

Все так, и искренний жар, который режиссер пытается рассказать залу о сегодняшнем, о важном, каждую минуту чувствуется, но спектакль почему-то  не становится искусством, а остается ходячей декларацией.

А ведь казалось, что все может случиться: когда открылся занавес, и на сцене обнаружилось современное стильное трансформируемое пространство в духе нынешних европейских тенденций, впору было присвистнуть. Давно живущий во Франции Борис Заборов поместил в черную коробку подсвеченный подиум, в глубине поставил вращающиеся трехгранные призмы, меняющие свет, а по трем сторонам подиума спускал огромные экраны, превращая сцену в «телегостиную» главного героя. Эти экраны, рядом с которыми люди казались совсем маленькими, давали очень много возможностей. Сейчас, когда принято так интересно, остро, разнообразно работать с видео, с них могли нестись и ослепительные телепомои, и огонь, пожирающий дома вместе с книгами и людьми, и пустынный город со свистящими автомобилями, и захватывающая дух телепогоня, и мировая война. Ничего этого не было, разве что вялые видовые кадры, да сомнительная метафора с умирающей рыбой, вынутой из воды.

Спектакль этот много обещал и своим гастрольно-международным составом. Кроме Заборова в нем участвовал художник-конструктор из Израиля Юрий Суханов и знаменитый художник по свету из Питера Глеб Фильштинский. На главную роль – верноподданного пожарного Монтэга, превратившегося в диссидента, - пригласили прекрасного актера и режиссера из Таллинна Эльмо Нюганена, на роль старого профессора Фабера – грандиозного питерского актера Сергея Дрейдена. И что? И ничего.

На стильной, эффектно освещенной сцене, будто перенесенной из какого-то модного западного  спектакля, происходило нечто по-русски крикливое, несовременное и одновременно скучно-дидактичное. Копошились дуры, злодеи, статисты, напряженно витийствовал герой.

Нюганен, - чье желание быть искренним и уверенность в том, что он говорит о важном, были очевидны – как и все кричал и бессмысленно метался. Даже Дрейден в черной шапочке, и на инвалидном кресле точно изображающий старого раздражительного профессора, - и тот кричал и больше декларировал, чем играл.

В финале, когда герой попадал к беглецам (названным в программке пилигримами), которые сидели все в белом у костра и пели под гитару с вдохновенными интонациями КСП, впору было прийти в отчаянье. Кто-то из них заводил «Пилигримов», и у зажмурившегося от неловкости критика оставалось только удивление, что они не поют стихи Бродского на музыку Клячкина, как это всегда делали у костра на слетах КСП. А когда потом все они вставали, опираясь на длинные посохи, и оказывались в платьях разных времен (даже в тогах) и принимались выспренно читать  разные литературные цитаты, обращаясь к Монтэгу, думать уже не хотелось ничего.

Самым мучительным в этом спектакле было ощущение, что для режиссера это чистосердечное и важное высказывание. Что для Шапиро, сделавшего много замечательных постановок, вот это крикливое и архаичное действо с лобовыми метафорами и провалом вкуса в финале, - болезненно актуально.  Все это, конечно, не делало неудачный спектакль искусством, но вызывало уважение. Ведь тех, кому не все равно, не так уж много.



Источник: http://www.vremya.ru/,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.