Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

30.10.2007 | Театр

В самоволке

Бывший курс Олега Кудряшова сыграл в Театре наций «Шведскую спичку»

У влюбчивых московских театралов новое увлечение -- курс Олега Кудряшова, чуть больше года назад выпустившийся в РАТИ (ГИТИСе). У этого курса была редкая особенность: мастер готовил студентов к работе в музыкальных театрах и к обычным дисциплинам, которые положены драматическим актерам, добавлял лишние часы вокала и пластики. Актеры действительно получились обученными на диво, это даже стали особо отмечать критики, привыкшие, что при нынешнем падении образования молодые артисты и голосами не владеют, и двигаются плохо. А тут и спеть, и сплясать, и через голову перевернуться, и даже на музыкальных инструментах сыграть могут.

«Кудряши» в свои студенческие времена считались курсом сильным и дружным, но театром им стать не удалось: государственное покровительство или частный спонсор -- удача редкая, а без нее актерам, разобранным по разным театрам, очень трудно делать что-нибудь сообща. Олег Львович сокрушался: «Дело не только в таланте, дело в том, что они действительно хотят быть вместе, а это нечасто случается». Но произошло удивительное: театра нет, а спектакли все равно появляются.

Началось с того, что весной на сцене Театра наций, совсем недавно получившего новое руководство, возобновили дипломный спектакль кудряшовского курса «Снегири» по роману Виктора Астафьева «Прокляты и убиты». Ставили его педагоги курса Тимофей Сополев и Михаил Чумаченко в шестидесятнической манере, подходящей студенческой бедности, -- на пустой сцене со скамьями-досками, из которых можно соорудить все что угодно. История про мальчишек, во время войны голодающих в учебке, про то, как близнецов Снегиревых расстреляли за то, что сбегали они в самоволку к мамке молока попить, а других убило чуть не в первом бою, была поставлена с несколько избыточной сентиментальностью по сравнению с жестким астафьевским тоном. Но ребята были хороши, и милые молодые лица очень подходили рассказу о еще не брившихся солдатах-подростках с их нелепыми мальчишескими выдумками и мечтами. А Евгений Ткачук, игравший главного героя -- единственного из всех выжившего «веселого солдата», косноязычного и совестливого парнишку -- хантыйца Лешку Шестакова, был таким открытым, горьким и пронзительно беззащитным, что зал на его монологах заливался буквально ручьями слез.

Евгений Миронов, обещавший сделать свой театр открытой площадкой для молодых режиссеров, взял «Снегирей» в репертуар Театра наций, но актеров принять в штат не смог: в уставе написано, что это театр проектный и работает без собственной труппы.

И вот осенью на той же сцене появилась вторая премьера «кудряшей», поставленная уже не педагогом, а своим же однокурсником-режиссером Никитой Гриншпуном, -- «Шведская спичка» по рассказам Чехова. Режиссер назвал свой по-студенчески изобретательный спектакль «фарс-детектив». И тут уже не было никаких слез -- сплошное веселье и дуракаваляние. Историю про расследование несостоявшегося убийства, где действуют два с лишним десятка персонажей, играют девять актеров, и чемпион из них -- прежний «снегирь» Павел Акимкин, изображающий шестерых. Вот он выходит между эпизодами уличным музыкантом в котелке, наяривая на гармошке, -- справа бренчит балалайка, слева бухает туба. Вот он, пьяный в зюзю слуга, пытается давать показания: не в силах удержаться на ногах, пьянчуга выделывает прямо-таки цирковые кульбиты, и тут же стол со следователями, будто отражаясь в его мозгу, кренится и переворачивается. Вот актер, встав в ряд с другими на четвереньки, мерно раскачивается -- это трусят лошади в упряжке. А вот, прилепив к губе залихватские усы, становится «живым трупом» Кляузовым, украденным ревнивой хорошенькой «становихой» (Юлия Пересильд). Акимкин за прошлый сезон успел сыграть много: на Малой Бронной, в ЦиМе, в Et cetera, но, похоже, в своей компании его возможности раскрываются шире. Или Евгений Ткачук, в прошлом спектакле юный Лешка, а в этом -- старый, пузатый и трогательный муж-рогоносец Чубиков. В своей команде он явно работает глубже и разнообразнее, чем в чужой, даже куда более знаменитой (впервые Ткачука зрители увидели в «Федре. Золотой колос» Жолдака).

Впрочем, во всем этом новости нет -- своя компания любому помогает.

Театра нет, но спектакли бывших «кудряшей» уже нарасхват у фестивалей, и молодой зал принимает их с таким же жаром, как прежде в РАТИ принимали друзья-студенты. В сущности, зрителям все равно, где у кого лежит трудовая книжка, и до тех пор, пока у раскиданных по разным театрам «кудряшей» достанет сил оставаться вместе и готовить свои спектакли даже на чужой сцене, их можно считать театром. В конце концов нам что нужно: шашечки или ехать?



Источник: "Время новостей", # 198? 29.10.2007 ,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.