Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

31.07.2007 | Просто так

В холодной ярости…

...на полной скорости

Во сне я горько плакал,

Мне снилось, что ты умерла...

Генрих Гейне

По идее я не сновидец, точнее, уже давно не сновидец. Молодость еще знала озарения во сне, вдохновившие несколько раз на выбор тем, сюжетных ходов, но это все в прошлом. Я больше не вижу снов – по пробуждении не помню, где был, чтó было. Если случается проснуться от привидевшегося кошмара, память о нем сворачивается быстрей, чем зарастает рваный край ночи. А бывает, не смыкаешь глаз до утра, так и не зная, чему обязан этим изнуряющим бдением. Благодаришь Бога, что это не от боли, нестерпимой боли, с которой тоже доводилось сводить знакомство.

А то лежишь без сна и вдруг удивляешься: как эту черную нить времени могло наполнить событие, многократно превосходящее пропускную способность игольного ушка, которым ты являешься? И ты понимаешь, что в какой-то момент спал, и это было твоим сном. О чем? Бог весть.

Однако сегодня под утро в колоде безвестных снов мне попался «джокер»: сон, из тех, что надолго запечатлеваются в памяти.

Москва! Но не какою она видится продравшему глаза москвичу или тому, кто, не имея счастья состоять в этом высоком звании, мысленным оком озирает ее, дорогую свою столицу – ух дорогую! С многоэтажками пагод по обеим сторонам мглисто-транспортно-выхлопных магистралей; в кокошнике искусственного северного сияния, посредством которого ночные мегаполисы рождают в человеке два хрестоматийных чувства: чувство отчуждения и чувство одиночества; а еще полную ходоков с вокзала на вокзал со своими клетчатыми сумками – их много, званых, но незваных еще больше. А там Москва учащаяся, Москва театральная, Москва ни халды-балды по-русски не понимающая, Москва дачная – от садоводств и до кремлей в миниатюре за настоящими кремлевскими стенами, Москва-сортировочная, Москва златоглавая, «Красная Москва» – а заодно и всех прочих запахов, содержанием которых так богат переполненный вагон метро.

Нет! Не в эту Москву угораздило меня минувшей ночью. В ту, что располается по склону горы, и с вершины видно: идет великий градостроительный передел – в родном ей неокупеческо-неоромантическо-неопостмодернистском неодухе с неоновым же свечением вполкосмоса. Таким станет многомильонный Москва-сити.

С горы вид как на ладони. С утра до ночи проходят митинги и  гулянья в честь грядущего великолепия. «Да куда уж больше», – качают головами подходившие к микрофонной палочке гости-господа.

Их слова разносят тычинки громкоговорителей по всему пространству праздника, на котором даже ты – ты! такой в прошлом пария – и то не совсем чужой. Придите все, кому не лень, кому неймется, кому здесь хорошо в своей тарелке, и обрящете...ете... те... – несется по линии высоковольтных передач. И ветер мира колышит триколеры побед, обагренные кровью только чуть-чуть с краешка. И внимание мира приковано к нам, и ты, в смысле я, тоже тут.

«По машинам!» – на пике торжества звучит команда, и ты – вдруг – в головной машине, бок о бок с водителем. С поклону горы кортеж движется – летит, несется по вновь открытой просеке с новым покрытием из нанотехнологий, позволяющих в разы быстрее обычного достигать низа. Мельканье за окнами – листвы, лиц, всего. Вот что значит съезжать с ветерком.

Не сбрасывая скорости въезжаем на стоянку и тормозим. Тормоза отличные, а все же без удара о чужой бампер не обошлось. Водитель дает задний ход и толкает машину, стоящую сзади. Мне не видать его лица, на его лице тень от тонированных стекол. Удар, еще удар! Круто вывернув руль, он врезается в машину, припаркованную сбоку. Улучив момент, я открываю дверцу и выскакиваю.

Он крушит уже все машины. В холодной ярости бьет их одну за другой, резко подает назад – и с размаху! Холодная ярость – это про него. Холодная ярость, стиснувшая зубы. И так продолжалось, пока его машина, разбитая вдребезги, не застыла, ощерившись.

Спины сбежавшихся отовсюду заслонили от меня дальнейшее. Как он из этого выкарабкается? Поставил себя на его место. Смесь острого любопытства с сознанием необратимости случившегося. Не представляю себе, что он будет делать теперь: ну, психанул, сорвался – а оказалось, в бездну.

Стало тихо, и я улышал голос, знакомый миллионам. Голос чемпиона страны в наилегчайшем весе, носившего под полой пальто табельное оружие. Он проговорил, как всегда негромко, твердо, вероятно, как всегда глядя перед собой и как всегда следя, чтобы не двигались желваки в паузах между словами:

-- Я принял единственно возможное для себя решение...

Выстрел.

Часы показывают 6.15, вставать еще рано.           











Рекомендованные материалы



Горящее крыло

Прямо передо моими глазами, на расстоянии, как мне показалось тогда, вытянутой руки ярко светилась и переливалась елочными огнями знакомая, практически родная с самого детства почтовая открытка, ослепительная иллюстрация к той самой книжке, которую я перечитывал в подростковые годы раза четыре...


Двадцать семь минут…

Однажды получилось так, что в течение одного месяца я побывал в двух подряд европейских городах, в которых прежде не бывал и о которых, к стыду своему, до того момента практически ничего не знал, то есть знал, но совсем смутно.