Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

28.05.2007 | Театр

Кто-то положит партбилет

На фестивале «Черешневый лес» сыграли новый спектакль Резо Габриадзе

Каждый театральный фестиваль теперь стремится иметь своего фирменного автора — некоего беспроигрышного приезжего режиссера, имя которого постепенно начинает ассоциироваться именно с этим мероприятием. Выбранный режиссер или актер становится талисманом и лицом фирмы одновременно. Например, у Чеховского фестиваля, который начинается на днях, это англичанин Деклан Доннеллан, у питерского «Балтийского дома» и московского «Сезона Станиславского» — литовец Эймунтас Някрошюс, у NET — калининградец Евгений Гришковец. И каждый из фестивалей рано или поздно принимается продюсировать спектакли своего любимца, что делает связь с ним совсем уж семейной.

Фестиваль «Черешневый лес», хоть и посвящен разным искусствам, явно тоже выбрал театральный талисман — грузина Резо Габриадзе. Два года назад к юбилею Победы в Москву были привезены два старых, легендарных его спектакля — ностальгический «Осень нашей весны» и трагический «Сталинградская битва».

В этот раз «Черешневый лес» стал продюсером новой постановки Габриадзе, не выпускавшего премьер уже больше десяти лет. В окончательной версии, которую целую неделю играли на Другой сцене «Современника», спектакль назывался мелодраматически пышно: «Эрмон и Рамона» с подзаголовком «А если локомотивы встречаются». Говорят, авторское название было проще — «Локомотивы».

Габриадзе выглядел несколько смущенным, просил журналистов быть великодушными, объяснял, что собирал спектакль за три дня вместо месяца, потому что в его тбилисском театре идет ремонт, и приходилось, спасаясь от стройки, постоянно перемещаться со всеми куклами с места на место. Эта незавершенность, поспешность действительно видны в «Локомотивах», которые получились скорее наброском к спектаклю, черновиком.

Габриадзе тасует свои старые темы из послевоенного детства в провинциальном Кутаиси — ироничную смесь суконного советского слога и цветистого грузинского. Печальные мудрецы, верные, все понимающие женщины, демобилизованные нищие инвалиды, бродячий цирк, говорящие животные, сталинская молотилка, любовь, смерть. Даже проносится где-то второстепенный персонаж из старого спектакля — начальник милиции Вальтер Какауридзе, — видно, когда-то поразивший детское воображение Резо.

Габриадзе уже давно наделил душой животных и птиц, не делая различия между ними и людьми. В «Осени нашей весны» птичка Боря, работавший у фотографа «вылеталкой», был влюблен в девушку Нинель, а она печально гнала пернатого прочь: «Борис, наша любовь кончилась в восьмом классе, ее топтали на педсовете. Ты помнишь классификацию видов Дарвина?» В «Сталинградской битве» рабочая лошадь Алеша влюбился в капризную цирковую лошадь Наташу и потерял ее среди войны. В «Локомотивах» живыми оказываются все растения и предметы — все мечтают о любви, хранят верность, горюют по потерянным любимым. Фонарь путевого обходчика рассказывает историю любви двух соседних шпал с четырехзначными номерами — их уносили, а они возвращались обратно, а когда кто-то украл шпалу-жену и сделал ее несущей балкой в доме, она вырвалась к любимому, обрушив дом. Тихо плачет тополь-жена, чей муж пошел на отопление детского сада, соседи судачат: «От него один пенек остался, а жив он был — слова ему сказать не давала, все шумела». Танцует и поет женским голосом репродуктор Ольга — ей хорошо, ее муж-фонарь «на ней как сережка висит». Неразлучны курица с тощим хряком Виктором, который всякий раз перед Новым годом сбегает от хозяев, не выдержав их плотоядных взглядов. Хряк, как образованный бомж, живет у железнодорожной станции, потому что «здесь культурно», и читает выброшенные из поездов газеты. Особенно его пугают низкие заготовки свинины, и подруга грустно комментирует таблицы успехов мясомолочной промышленности: «Я бы ушла в Турцию на твоем месте».

В «Локомотивах», как и в прежних спектаклях Габриадзе, актеры-кукловоды молчат — за них говорят знаменитые актеры, записавшие фонограмму. И на этот раз даже в самых крошечных ролях звучат голоса стольких российских звезд, что зрители невольно играют в угадайку, шепча по ходу действия друг другу: «Петренко! Фрейндлих! Михалков! Гармаш! Битов! Лавров!» (Кирилл Лавров записал эпилог к спектаклю всего за две недели до смерти).

В сущности, «Локомотивы» в большей мере оказываются именно радиоспектаклем, а обаятельные куклы Габриадзе, которых вывозят на колесных столах кукловоды, проходят перед нами будто на дефиле, почти не участвуя в действии. «Эрмон и Рамона», действительно, только эскиз к спектаклю: вот такими будут куклы — железные паровозы, деревянные люди и животные, горы из мешковины. Вот таким — пронзительно сентиментальным — будет сюжет.

Главные герои, о трагической любви которых рассказывает спектакль, — паровозы со станции Риони, что около Кутаиси. Маневровый локомотив Рамона, по-женски бегающий только по станции, как по дому: «Триста метров туда — триста метров сюда» — и огромный мужественный Эрмон, развозящий пассажиров по всему СССР. Они встретились в сорок пятом в Гаграх — герой, окутанный дымом победы, и нежная героиня в фате. А теперь, работая вместе, супруги носятся по соседним путям и все никак не могут соединиться, отчего по ночам Рамона вздыхает и плачет длинными паровозными свистками. И лучше всех ее понимают женщины: жена начальника вокзала, старое ведро с голосом Фрейндлих и громкоговоритель Ольга. В финале Эрмон, не выдержав разлуки, отрывается от поезда и летит через всю страну на встречу с женой, а она в это время впервые в жизни уезжает со станции, помогая добраться до своих шатров простуженному бродячему цирку.

Гибнет Эрмон, умирает с горя Рамона — и напрасно, расталкивая толпу, бежит к ней корзинка с травой, выкрикивая: «Пустите, мы мяты из семейства валерьяновых!»

Со смертью героев спектакль не заканчивается, звучит трагическое пророчество: «Кто-то положит партбилет». И потом долго еще будут перечислять имена жертв репрессий — людей, животных, вещей. Кто-то пойдет в лагеря, кто-то — в топку.



Источник: «Эксперт» №20(561), 28.05. 2007,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.