Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

19.03.2007 | Колонка / Литература / Телевидение

Жизнь другого Сергея Довлатова

Когда на свете существовал творческий человек, о котором бы не сказали после его смерти, что он страдал и был одинок?

Телеканал "Россия" показал часовой фильм о Сергее Довлатове – в известной степени образцовый: по нему можно демонстрировать начинающим журналистам, как при внешнем правдоподобии и объективности не то что скрывать правду, а избегать ее вовсе. Похоже, такое пособие очень своевременно в нынешней России.

Довлатов предстает романтическим психопатом, увлеченным эскапистом, главное занятие которого – побег: в армию, в эмиграцию, в запой. 

На деле, в армию его забрали по собственному разгильдяйству: из университета выгнали, и совершенно справедливо, потому что к регулярному восприятию знаний он был никак не приспособлен. Точно так же, как к кропотливому труду уклонения от воинской службы. Говорю об этом с полной осведомленностью: в нью-йоркском приятельском кругу нас таких, прошедших срочную службу, было только двое, так что воспоминаниями обменивались.

В эмиграцию, а перед тем в Таллин, Довлатов уехал по причине главного побудительного мотива всей своей жизни: он хотел стать писателем.

Не для кружка друзей, пусть даже восхищенных, а настоящим – с книжками. "Не было разумных причин отъезда в Таллин", – говорится в  фильме. Очень даже были: в Эстонии мелькнул шанс издать книгу, когда не удалось – оставалось только эмигрировать.

Самое дельное в фильме сказал эстонец Аксель Тамм: "Счастье, что он получил эти двенадцать лет в Америке". Как человек, близко знавший Довлатова все эти двенадцать лет, подтверждаю: счастье. Он именно в Штатах стал настоящим писателем. Даже, пожалуй, Настоящим Писателем. И ощутил себя таковым. Книги – и русские, и в переводе на английский – не позволяли в том сомневаться.

Литература заполняла Довлатова почти целиком. Остальное из внешнего принадлежало Америке: кино и джазу.

Он был из того поколения, которое в детстве захватило "трофейное" кино конца 40-х: Хэмфри Богарт был ему ближе Николая Крючкова, Дина Дурбин дороже Марины Ладыниной. Американский джаз он мог слушать бесконечно: Чарли Паркера, Телониуса Монка, Декстера Гордона. Однажды мы шли с Довлатовым через Вашингтон Сквер и увидели низенького старичка с футляром в руках. Сергей застыл перед ним и забормотал: "Это же... это же..." Старик усмехнулся и мгновенно надул щеки, превратившиеся в огромные шары: Диззи Гиллеспи. "В Ленинград напишу – никто не поверит", – сказал Довлатов.

Не верят и теперь. Положено, чтобы русский писатель загнивал за границей. Тосковал и пил.

"Он невероятно страдал", – говорит в фильме скульптор Эрнст Неизвестный (видевший Довлатова раза три в своей жизни). Он же рассуждает о характере довлатовского пьянства. Неизбывное и банальное желание подать себя знатоком, заметившим то, мимо чего прошли другие. Где и когда на свете существовал творческий человек, о котором бы не сказали после его смерти, что он страдал и был одинок?

Не зря, ознакомившись с замыслом телефильма, от участия в нем отказались самые близкие Довлатову люди.

Банальность трактовок и оценок приводят к тому, что это картина вроде бы о Сергее Довлатове, но только не о реальном человеке, а о придуманной картонной фигуре, поименованной "Сергей Довлатов".

Самое поразительное в фильме – женщины. Их имена и лица мелькают  на экране. Нет только трех (трех!) главных женщин довлатовской жизни. Вовсе не упомянута мать Нора Сергеевна, грандиозная рассказчица, в которую и уродился Довлатов. Один раз названы жена Лена и дочь Катя. Это как если бы в фильме или книге о Пушкине была бы Анна Петровна Керн, а без Натальи Николаевны Гончаровой – обошлись.



Источник: Радио "Свобода", 18.03.2007,








Рекомендованные материалы



МРП

Все крепнет ощущение, что многие, очень многие испытывают настоящую эйфорию по поводу того, что им вполне официально, на самом высоком уровне, разрешили появляться на публике без штанов и гулко издавать нижние звуки за праздничным столом.


Поэтика отказа

Отличало «нас» от «них» не наличие или отсутствие «хорошего слуха», а принципиально различные представления о гигиене социально-культурных отношений. Грубо говоря, кому-то удавалось «принюхиваться», а кто-то либо не желал, либо органически не мог, даже если бы и захотел.