Авторы
предыдущая
статья

следующая
статья

26.01.2007 | Театр

Жвачку – в бумажку

Премьера спектакля «Барабаны в ночи» в театре «Et cetera» омрачилась нападками леваков на Александра Калягина

На крыше похожего на торт здания театра «Et cetera» бежала рекламная строка: «Премьера спектакля по пьесе Бертольда Брехта «Барабаны в ночи», а у входа в театр  дефилировал молодой человек с плакатом «Пролетарский драматург в придворном буржуазном театре» и раздавал прибывающим зрителям листовки с красной звездой, подписанные социалистическим движением «Вперед».

В сущности, именно здесь, а не на сцене находилась главная интрига спектакля, поставленного учеником Женовача Уланбеком Баялиевым.

Если кто помнит – в спектакле Любимова «10 дней, которые потрясли мир», вышедшем в 1965-м году, революционная молодежь в бушлатах и с гармошками тоже прогуливалась перед театром на Таганке, а вместо бабушек-билетерш матросы накалывали билеты на штыки. Только тогда это была театральная бутафория, а теперь – все по-настоящему. Впрочем, зрители  не очень в это вникали, видимо, принимая бумажки со звездами за рекламную акцию, но работники театра с изумлением переспрашивали: «где листовки, какие листовки?». И правда, слова, которые там были написаны о Калягине: «режиссер-функционер, председатель Союза Театральных Деятелей, целиком повторяющего коррумпированность и антидемократичность властных институтов» и так далее, - вряд ли могли появиться в стенах «Et cetera».

«Барабаны в ночи» - одна из первых брехтовских пьес, написанная, когда ему было всего 21, по неостывшим следам революционных событий 1919-го года. У нас в голове о тех событиях остались лишь имена Карла Либкнехна и Розы Люксембург, да строчка из песенки о юном барабанщике: «Вперед продвигались отряды спартаковцев, смелых бойцов».  А в пьесе речь шла о возвращении немецкого солдата с войны, из четырехлетнего африканского плена, в то время, когда идет восстание «Спартака», в городе под выстрелами опасно ходить, а в газетных кварталах громят редакции. Невеста солдата уже помолвлена с другим и даже беременна, бездомного оборванца подбирают проститутки, ведут в пивную и, вдрызг упившись с большой компанией и, распевая на мотив «Марсельезы» стишки про попа и его собаку, ветеран присоединяется к революционерам. Пьеса, надо сказать, очень занятная, соединяющая экспрессионистскую плакатность с пронзительным драматизмом и поэзией, и много говорящая о будущем знаменитом драматурге.

Но в нашем случае дело не в самой пьесе, ее достоинствах или недостатках, а в сегодняшнем российском отношении к политической и, тем более, революционной, левой тематике.

Отношение это менялось не раз только за последнее время. Вслед за выхолощенной бодрой «революционностью» в произведениях советских лет, пришло постперестроечное отторжение, когда приветствовалась «антиреволюционность», буржуазность, тихая и обеспеченная частная жизнь взамен коллективных потрясений. Всякий левый сюжет тогда трактовался с точки зрения отдельного человека, который не терпит насилия и хочет, чтобы его, наконец,  оставили в покое. Сегодня ситуация опять изменилась – теперь она вновь чревата насилием и политическими катаклизмами. В речах сегодняшних левых возродилась знакомая нам марксистская лексика и риторика советских лет, но, пожалуй, теперь уже нельзя сказать, что за ней ничего не стоит. И странно было бы, если бы это новое настроение совсем никак не проявлялось на сцене.

Свою протестную листовку молодые социалисты начинали такими словами: «постановка в театре «Et cetera» пьесы Бертольда Брехта, знаковой фигуры для левого искусства и левого движения – еще один признак деполитизации культурной сферы, еще один шаг к профанации и упразднению любой культурной альтернативы, аналогичный сегодняшним попыткам власти профанировать любую реальную политическую альтернативу…». Перед началом спектакля по Брехту, словно подтверждая слова о буржуазности своего театра, голос Калягина вслед за традиционной просьбой о выключении мобильных телефонов, просил выплюнуть жвачку в бумажку и убрать ее в сумочку «вы же видите, какие у нас красивые и дорогие кресла».

Но сама постановка Уланбека Баялиева находится как бы между двумя этими полюсами. В ней нет ничего буржуазного, что само по себе выглядит на этой сцене весьма вызывающе. Но она демонстративно аполитична.

Режиссер ставит спектакль смутный и тревожный, главное настроение которого – ожидание и страх. Художник Юрий Гальперин построил серый город заводов – стены с  бесконечными рядами окон, какие-то решетки, трубы с люками и скрипучие вращающиеся  лопасти. Железо и бетон - все дымное, полутемное, давящее. Композитор Дмитрий Курляндский сочинил напряженную и нервную звуковую среду, включив в нее немецкие марши и песни тех лет в исполнении раздолбанного музыкального автомата.  Это мертвый город: здесь крикливые родители героини - наживающиеся на войне хозяева фабрики снарядных ящиков – нелепые куклы, как и ее карикатурный белесый жених, вечно приглаживающий волосы. Но и революционная шушера из пьяных завсегдатаев кабака, проституток и визгливого прохожего в гриме Гитлера, - ничуть не лучше. Никаких «спартаковцев, смелых бойцов» нет.

Тридцатилетний Баялиев, как было принято в недавние годы, ставит спектакль  на тему «делайте что хотите, но отстаньте от частного человека со своей революцией» и в той сцене, когда к герою возвращается невеста, а он отказывается от участия в борьбе, на серых заводских окнах появляются фикусы.

Режиссер выносит на обложку программки хлесткие брехтовские фразы из «Барабанов в ночи», вроде: «Очень нужно моим костям гнить в сточной канаве, чтобы ваша идея вознеслась на небеса». И вкладывает в программу листок с поздними статьями Брехта, где ГДРовский классик отрекается от своей юношеской пьесы с помощью все той же марксисткой фразеологии: «Из-за своего демонстративного сочувствия мелкому реалисту Краглеру, этому солдату-бунтарю из мелких буржуа, я растратил мое куда более серьезное уважение к пролетарским революционерам». Конечно, после этих текстов кажется, что Баялиев во всем прав, а «пролетарские революционеры» выглядят еще более отталкивающими. Но, глядя на фразы, вынесенные на обложку программы: «Вы чуть не захлебнулись, проливая слезы обо мне, а я просто выстирал в ваших слезах мою сорочку!» и «Каждый мужчина хорош, если не лезет в герои», думаешь: а как же, те, которые сейчас ходят на морозе со своими листовками?



Источник: "Газета.ру", 25.01.2007,








Рекомендованные материалы


13.05.2019
Театр

Они не хотят взрослеть

Стоун переписывает текст пьесы полностью, не как Люк Персеваль, пересказывающий то же самое современным языком, а меняя все обстоятельства на современные. Мы понимаем, как выглядели бы «Три сестры» сегодня, кто бы где работал (Ирина, мечтавшая приносить пользу, пошла бы в волонтерскую организацию помощи беженцам, Андрей стал компьютерным гением, Вершинин был бы пилотом), кто от чего страдал, кем были их родители

Стенгазета
18.01.2019
Театр

Живее всех живых

Спектакль Александра Янушкевича по пьесе Григория Горина «Тот самый Мюнхгаузен» начинается с того, что все оживает: шкура трофейного медведя оборачивается не прикроватным ковриком, а живым зеленым медведем и носится по сцене; разрубленная надвое лошадь спокойно разгуливает, поедая мусор и превращая его в книги.